Неточные совпадения
Один из самых крупных тысячников жил за Волгой в деревне Осиповке. Звали его Патапом Максимычем, прозывали Чапуриным. И
отец так звался и дедушка. За Волгой и у крестьян родовые прозванья ведутся, и даже свои родословные
есть, хотя ни в шестых, ни в других книгах они и не писаны. Край старорусский, кондовый, коренной, там родословные прозвища встарь бывали и теперь в обиходе.
Отец тысячник выдаст замуж в дома богатые, не у квашни стоять, не у печки девицам возиться, на то
будут работницы; оттого на белой работе да на книгах больше они и сидели.
Настя с Парашей, воротясь к
отцу, к матери, расположились в светлицах своих, а разукрасить их
отец не поскупился. Вечерком, как они убрались, пришел к дочерям Патап Максимыч поглядеть на их новоселье и взял рукописную тетрадку, лежавшую у Насти на столике. Тут
были «Стихи об Иоасафе царевиче», «Об Алексее Божьем человеке», «Древян гроб сосновый» и рядом с этой пса́льмой «Похвала пустыне». Она начиналась словами...
— Тем и лучше, что хорошего
отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться с теми не след. Сядьте-ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте.
Отец скоро с базара приедет, утреню
будем стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не в пример
будет праведнее, чем за околицу бегать. Так-то.
— Избным теплом, сидя возле материна сарафана, умен не
будешь, Саввушка. Знаешь ты это? — спросил его
отец.
К вечеру надо
было ему назад к
отцу в Поромово прийти повестить, на чем в ряде сошлись.
— Что надо, парень? Да ты шапку-то надевай, студено. Да пойдем-ка лучше в избу, там потеплей
будет нам разговаривать. Скажи-ка, родной, как отец-от у вас справляется? Слышал я про ваши беды; жалко мне вас… Шутка ли, как злодеи-то вас обидели!..
Помолился Алексей, поклонился хозяину, потом Насте и пошел из подклета. Отдавая поклон, Настя зарделась как маков цвет. Идя в верхние горницы, она, перебирая передник и потупив глаза, вполголоса спросила
отца, что это за человек такой
был у него?
Деньги
отцу моему он выдал наперед, чтобы нам домом поправиться: ведь сожгли нас, обокрали, может
быть, слыхала?..
— Куда, чай, в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У
отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских головах сидел, в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не
будет.
После крупного разговора с
отцом, когда Настя объявила ему о желанье надеть черную рясу, она ушла в свою светелку и заперлась на крюк. Не один раз подходила к двери Аксинья Захаровна; и стучалась, и громко окликала дочь, похныкала даже маленько, авось, дескать, материны слезы не образумят ли девку, но дверь не отмыкалась, и в светлице
было тихо, как в гробу.
Она уж и Парашу кое-чему научила: как говорить с
отцом, с матерью, но той и супротивничать-то лень
была.
— То-то и
есть, — молвила Фленушка. — Коль
отца пуще его жалеешь, выходи за припасенного жениха.
— Какая это воля девичья? — спросил, улыбаясь, Патап Максимыч. — Шестой десяток на свете доживаю, про такую волю не слыхивал. И при
отцах наших и при дедах про девичью волю не
было слышно. Что ж это за воля такая ноне проявилась? Скажи-ка!
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него
был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого
отца молодые дочери
есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
— Как
отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у
отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше
будет.
— Чтоб
отец твоих слез не видал, — повелительно сказала Фленушка. — Он крут, так и с ним надо
быть крутой. Дело на хорошей дороге, не испорть. А про Алексея
отцу сказать и думать не моги.
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у
отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче
было, так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
— Что ты, окстись! — возразила Никитишна. — Ведь у лося-то, чай, и копыто разделенное, и жвачку он отрыгает. Макария преподобного «житие» читал ли? Дал бы разве Божий угодник лося народу ясти, когда бы святыми
отцами не
было того заповедано… Да что же про своих-то ничего не скажешь? А я, дура, не спрошу. Ну, как кумушка поживает, Аксинья Захаровна?
— Да ведь я
было затем и приехал, чтобы звать тебя стол ради жениха урядить, — сказал Патап Максимыч. — На Аксиньины именины гостить к нам с
отцом собирается.
—
Отцова дочка, — усмехнувшись, заметила Никитишна. — В тятеньку уродилась… Так у вас, значит, коса на камень нашла. Дальше-то что же
было?
— Лучше
будет, ненаглядный ты мой… Кус ты мой сахарный, уста твои сладкие, золотая головушка, не в пример лучше нам по закону жить, — приставала Мавра. — Теперь же вот и
отец Онисим наехал, пойдем к нему, повенчаемся. Зажили б мы с тобой, голубчик, припеваючи: у тебя домик и всякое заведение, да и я не бесприданница, — тоже без ужина спать не ложусь, — кой-что и у меня в избенке найдется.
— Сама знаешь, что
отец Онисим проезжающий
был.
— Не обманывай меня, Настя. Обмануть кресну мать — грех незамолимый, — внушительно говорила Никитишна. — Скажи-ка мне правду истинную, какие у вас намедни с
отцом перекоры
были? То в кельи захотелось, то, гляди-кась, слово какое махнула: «уходом»!
Схоронив
отца с матерью, Иван Григорьич не пожелал оставаться в Осиповке, а занявшись по валеному делу, из «рамени» в «чищу» перебрался, где
было ему не в пример вольготнее, потому что народ там больше этим промыслом жил.
Отец ее
был хоть не из великих тысячников, но все же достатки имел хорошие и жил душа в душу с молодой женой, утешаясь, не нарадуясь на подраставшую Груню.
Девять годов Груне на Купальницу исполнилось, через месяц после именин ее поехали
отец с матерью к Макарью — там у них в Щепяном ряду на Песках, что у Стрелки, лавка
была.
— Сама сиротой я
была. Недолго
была по твоей любви да по милости, а все же помню, каково мне
было тогда, какова
есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого и не спознала я горя сиротского. А помню, каково
было бродить по городу… Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед Богом тебе говорю: люблю тебя и мамыньку, как родных
отца с матерью.
Приезжали в то время к нашему
отцу игумну Аркадию зарубежные старцы из молдавских монастырей, в Питере по соборам
были и возвращались восвояси.
«Что за притча такая? — думают Снежковы. — Звали именинный пир пировать, невесту хотели показывать, родниться затевали, а приехали — так хоть бы пустым словом встретили нас. Будто и не рады, будто мы лишние, нежданные». Коробило
отца Снежкова — самолюбив
был старик.
У него, что у
отца, то же на уме
было: похвалиться перед будущим тестем: вот, дескать, с какими людьми мы знаемся, а вы, дескать, сиволапые, живучи в захолустье, понятия не имеете, как хорошие люди в столицах живут.
Там
отец с сыном долго толковали про житье-бытье тысячника, удивлялись убранству дома его, изысканному угощенью и тому чинному, стройному во всем порядку, что, казалось,
был издавна заведен у него.
Не спознали про Матренушкин грех ни
отец, ни сестра с братьями и никто из обительских, кроме матушки игуменьи да послушницы Фотиньи. Мастерица
была хоронить концы мать Платонида.
— А вот что, Патап Максимыч, — сказал паломник, — город городом, и ученый твой барин пущай его смотрит, а вот я что еще придумал. Торопиться тебе ведь некуда. Съездили бы мы с тобой в Красноярский скит к
отцу Михаилу. Отсель рукой подать, двадцати верст не
будет. Не хотел я прежде про него говорить, — а ведь он у нас в доле, — съездим к нему на денек, ради уверенья…
— Ты, что ль,
будешь,
отец Михей? — крикнул Стуколов.
— Да ведь сказано
было вратарю, что Стуколов Яким гостей привез… Сказывали
отцу игумну аль нет еще?
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал
отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как мыши, бегающими по сторонам глазками. — Как угодно вам
будет, гости дорогие, — в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль к батюшке
отцу Михаилу в келью? Получаса не пройдет, как он со службой управится.
Это
был сам игумен —
отец Михаил.
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что, не
будь жены да дочерей, так хоть век бы свековать у
отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
— Дивная старица! — сказал
отец Михаил. — Духовной жизни, опять же от Писания какая начетчица, а уж домостроительница какая!.. Поискать другой такой старицы, во всем христианстве не найдешь!.. Ну, гости дорогие, в трапезу не угодно ли?.. Сегодня день недельный, а ради праздника сорока мучеников полиелей — по уставу вечерняя трапеза полагается: разрешение
елея. А в прочие дни святыя Четыредесятницы ядим единожды в день.
—
Отец Михаил, да сам-то ты что же? — спросил Патап Максимыч, заметив, что игумен не
выпил водки.
«Должно
быть, и
выпить не дурак, — подумал Патап Максимыч, глядя на
отца игумна. — Как
есть молодец на все руки».
—
Отец Михей говорит, что
есть у него малая толика живеньких окуньков да язей, да линь с двумя щучками, так он хотел еще уху гостям сготовить, — сказал
отец Спиридоний.
Перед второй
выпили и закусили принесенными
отцом Михеем рыбными снедями.
«Яко, глаголют, святый жертвенник, тако и братская трапеза во время обеда — равны
суть…» Да ты что осовел,
отец Спиридоний, подливай-ка гостям-то, не жалей обительского добра…
— Ах ты, любезненькой мой!.. Ах ты, касатик! — воскликнул
отец Михаил. — А вот я тебе все по́ряду скажу. Ты вот у нас в часовне-то за службой
был, святые иконы видел?
— А по какому же еще? — быстро подхватил Стуколов и, слегка нахмурясь, строго взглянул на
отца Михаила. — Какие еще дела могут у тебя с Патапом Максимычем
быть? Не службу у тебя в часовне
будет он править… Других делов с ним нет и
быть не должно.
— Ахти, закалякался я с тобой, разлюбезный ты мой, Патап Максимыч, — сказал он. — Слышь, вторы кочета
поют, а мне к утрени надо вставать… Простите, гости дорогие, усните, успокойтесь…
Отец Спиридоний все изготовил про вас: тебе, любезненькой мой, Патап Максимыч, вот в этой келийке постлано, а здесь налево Якиму Прохорычу с Самсоном Михайлычем. Усни во здравие, касатик мой, а завтра, с утра, в баньку пожалуй… А что, на сон-от грядущий, мадеры рюмочку не искушаешь ли?
Патап Максимыч с Дюковым
выпили по рюмке,
выпил и гостеприимный хозяин. Паломник мрачно простился с
отцом Михаилом.
— Ах ты, любезненькой мой!.. — говорил игумен, обнимая Патапа Максимыча. — Касатик ты мой!.. Клопы-то не искусали ли?.. Давно гостей-то не бывало, поди, голодны, собаки… Да не мало ль у вас сугреву в келье-то
было!.. Никак студено?..
Отец Спиридоний, вели-ка мальцу печи поскорее вытопить, да чтобы скутал их вовремя, угару не напустил бы.