Неточные совпадения
За обедом Патап Максимыч был в добром расположении духа, шутки шутил даже
с матушкой Манефой. Перед обедом долго говорил
с ней, и та успела убедить
брата, что никогда не советовала племяннице принимать иночество. Больше всего Патап Максимыч над Фленушкой подшучивал, но та сама зубаста была и, при всей покорности, в долгу не
оставалась. Настя молчала.
Отвечал на такие речи старец, меня утешая, а сам от очию слезы испуская: «Не скорби,
брате, — говорил он, — не скорби и душевного уныния бегай: аще троечастный твой путный подвиг и тщетен
остался, но паче возвеселиться должен ты ныне
с нашими радостными лики: обрели мы святителей, и теперь у нас полный чин священства.
Нечего делать.
Осталась Манефа под одной кровлей
с Якимом Прохорычем…
Осталась среди искушений… Не под силу ей против
брата идти: таков уродился — чего ни захочет, на своем поставит.
Засим, прекратя письмо сие,
остаемся доброжелатели вашего благородия, грешный инок Серапион
с братиею».
— Ну,
брат, этот паспорт нам не
с руки, — взглянув на него, сказал Колышкин. — Трехмесячный, и сроку только две недели
остается. Тебе надо годовой хоть выправить, а еще того лучше года на три.
— Не узнает?.. Как же?.. Разве такие дела
остаются в тайне? — сказал Семен Петрович. — Рано ли, поздно ли — беспременно в огласку войдет… Несть тайны, яже не открыется!.. Узнал же вот я, по времени также и другие узнают. Оглянуться не успеешь, как ваше дело до Патапа дойдет. Только доброе молчится, а худое лукавый молвой по народу несет… А нешто сама Прасковья станет молчать, как ты от нее откинешься?.. А?.. Не покается разве отцу
с матерью? Тогда,
брат, еще хуже будет…
— Ну, положим теперь, что заработают они семьсот рублев на серебро, — продолжал Патап Максимыч. — Скинь двадцать пять процентов, пятьсот двадцать пять рублей
остается, по восьмидесяти по семи
с полтиной на
брата… Не великие деньги, Марко Данилыч. И подати заплати, и семью прокорми, и оденься, и обуйся, да ведь и снасти-то, поди, ихние…
Вечерком по холодку Патап Максимыч
с Аксиньей Захаровной и кум Иван Григорьич
с Груней по домам поехали. Перед тем Манефа, вняв неотступным просьбам Фленушки, упросила
брата оставить Парашу погостить у нее еще хоть
с недельку, покаместь он
с Аксиньей Захаровной будет гостить у головы, спрыскивать его позументы. Патап Максимыч долго не соглашался, но потом позволил дочери
остаться в Комарове,
с тем, однако, чтоб Манефа ее ни под каким видом в Шарпан
с собой не брала.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться
с другими: я,
брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного
осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Она попросила Левина и Воркуева пройти в гостиную, а сама
осталась поговорить о чем-то
с братом. «О разводе, о Вронском, о том, что он делает в клубе, обо мне?» думал Левин. И его так волновал вопрос о том, что она говорит со Степаном Аркадьичем, что он почти не слушал того, что рассказывал ему Воркуев о достоинствах написанного Анной Аркадьевной романа для детей.
Элегантный слуга
с бакенбардами, неоднократно жаловавшийся своим знакомым на слабость своих нерв, так испугался, увидав лежавшего на полу господина, что оставил его истекать кровью и убежал за помощью. Через час Варя, жена
брата, приехала и
с помощью трех явившихся докторов, за которыми она послала во все стороны и которые приехали в одно время, уложила раненого на постель и
осталась у него ходить за ним.
Но Левину неприятны были эти слова Дарьи Александровны. Она не могла понять, как всё это было высоко и недоступно ей, и она не должна была сметь упоминать об этом. Левин простился
с ними, но, чтобы не
оставаться одному, прицепился к своему
брату.
Левин положил
брата на спину, сел подле него и не дыша глядел на его лицо. Умирающий лежал, закрыв глаза, но на лбу его изредка шевелились мускулы, как у человека, который глубоко и напряженно думает. Левин невольно думал вместе
с ним о том, что такое совершается теперь в нем, но, несмотря на все усилия мысли, чтоб итти
с ним вместе, он видел по выражению этого спокойного строгого лица и игре мускула над бровью, что для умирающего уясняется и уясняется то, что всё так же темно
остается для Левина.