Неточные совпадения
— Знамо, не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец
с матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам
с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил он,
обращаясь к жене и к матери Манефе, — у самой только и на уме, как бы замуж, а на речах: «не хочу» да «не пойду».
— Ну, вот и слава Богу, — весело проговорила Аксинья Захаровна. — Будут сироты
с блинами на Масленице. А как же бедные-то обители, Максимыч? — продолжала она,
обращаясь к мужу. — И тамошним старицам блинков тоже захочется.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна,
обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, —
с глубоким вздохом прибавила она, — в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только одна!
— У Семена Елизарыча, — продолжал он,
обращаясь к Аксинье Захаровне, — сынки-то во фраках, сударыня, щеголяют, — знаете, в этакой куртке
с хвостиками?..
Во время родов мать Платонида не отходила от Матренушки. Зажгла перед иконами свечу богоявленскую и громко, истово, без перерывов, принялась читать акафист Богородице, стараясь покрывать своим голосом стоны и вопли страдалицы. Прочитав акафист,
обратилась она к племяннице, но не
с словом утешения, не
с словом участия. Небесной карой принялась грозить Матренушке за проступок ее.
— Народец! —
с досадой молвил Патап Максимыч,
обращаясь к Стуколову. — Что тут станешь делать?
— О чем же спорили вы да сутырили [Сутырить, сутырничать — спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь — бестолковый спор.] столько времени? — сказал Патап Максимыч,
обращаясь к артели. — Сулил я вам три целковых, об волочках и помина не было, у вас же бы остались. Теперь те же самые деньги берете. Из-за чего ж мы время-то
с вами попусту теряли?
— Экой ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. — Кого облюбовал, тот тебе и достался… Ну, ваше степенство,
с твоим бы счастьем да по грибы ходить… Что ж, одного Артемья берешь аль еще конаться [Конаться — жребий метать.] велишь? — прибавил он,
обращаясь к Патапу Максимычу.
— Аль уж в самом деле попрощаться
с матушкой-то? — смеясь, молвила,
обращаясь к подругам, головщица и, приняв степенный вид, стала перед образами класть земные поклоны, творя вполголоса обычную молитву прощения. Кончив ее, Марьюшка
обратилась к матушке Виринее, чинно сотворила перед нею два уставные «метания», проговоривши вполголоса...
— По муку да по крупу на базар вам ездить не надо, — продолжала мать Манефа не допускающим противоречия голосом. — Нечего время попусту тратить. Отпусти, Таифа, сиротам на каждый двор муки да масла. Сняточков прибавь, судачка вяленого да пшеничной мучки на пряженцы. Разочти, чтоб на каждый двор по рублю
с четвертью приходилось. По четверти от нашей худости примите, — промолвила Манефа,
обращаясь к сиротам.
Ужинать сели. Как водится, жениха
с невестой рядом посадили, по другую сторону невесты уселся Макар Тихоныч. Беседа шла веселая, вино рекой лилось — хорошо пировали. Вдоволь угостился Макар Тихоныч, поминутно сыпал шутками. В конце стола, взглянув на невесту, сказал,
обращаясь к Гавриле Маркелычу...
— Знаю я их лучше вас, — строго промолвила Манефа. — Чуть недогляди, тотчас бесовские игрища заведут… Плясание пойдет, нечестивое скакание, в долони плескание и всякие богомерзкие коби [Волхование, погань, скверность.]. Нечего рыло-то кривить, — крикнула она на Марью головщицу, заметив, что та переглянулась
с Фленушкой. — Телегу нову работную купили? —
обратилась Манефа к казначее.
Стоит у могилки Аксинья Захаровна, ронит слезы горькие по лицу бледному, не хочется расставаться ей
с новосельем милой доченьки… А отец стоит: скрестил руки, склонил голову, сизой тучей скорбь покрыла лицо его… Все родные, подруги, знакомые стоят у могилы, слезами обливаючись… И только что певицы келейные пропели «вечную память», Устинья над свежей могилою новый плач завела,
обращаясь к покойнице...
После кутьи в горницах родные и почетные гости чай пили, а на улицах всех обносили вином, а непьющих баб, девок и подростков ренским потчевали. Только что сели за стол, плачеи стали под окнами дома… Устинья завела «поминальный плач»,
обращаясь от лица матери к покойнице
с зовом ее на погребальную тризну...
И Марьюшка и Василий Борисыч не раз
обращались к ней
с шуточками, но Фленушка будто не слыхала речей их.
— А ты, друг, не больно их захваливай, — перебила Манефа. — Окромя Марьюшки да разве вот еще Липы
с Грушей [Липа — уменьшительное Олимпиады, Груша — Агриппины, или, по просторечию, Аграфены.], и крюки-то не больно горазды разбирать.
С голосу больше петь наладились, как Господь дал… Ты, живучи в Москве-то, не научилась ли по ноте петь? — ласково
обратилась она к смешливой Устинье.
— Тебе бы того старца напоить, накормить и всем упокоить, — сказала она, — а пустых речей
с ним не заводить… Да, друг, — немного помолчав, сказала Манефа,
обращаясь к Василью Борисычу, — недолго, недолго пожить нам в обителях!.. Запустеет свято место!..
— И нас бы, матушка,
с Марьюшкой да
с Устиньей пустила, — молвила Фленушка,
обращаясь к Манефе.
— И не поминай, — сказала Манефа. — Тут, Василий Борисыч, немало греха и суеты бывает, — прибавила она,
обращаясь к московскому гостю. —
С раннего утра на гробницу деревенских много найдет, из городу тоже наедут, всего ведь только пять верст дó городу-то… Игрища пойдут, песни, сопели, гудки… Из ружей стрельбу зачнут… А что под вечер творится — о том не леть и глаголати.
— Подай, — прервала Манефа. — Сама разберу… О Господи, владыко многомилостивый! — промолвила она
с глубоким вздохом, поднимая глаза на иконы. — Разумеешь, друг, тайнописание? —
обратилась она к Василью Борисычу.
Ужин в молчании прошел. По старому завету за трапезой говорить не водится… Грех… И когда встали из-за стола и Богу кресты положили, когда Фекла
с дочерьми со стола принялись сбирать,
обратился Трифон Лохматый к сыну
с расспросами.
И, поднявшись
с лавки, опять
обратился Трифон к святому углу, опять положил три земных поклона за благодетеля своего Патапа Максимыча.
— Известно
с какой!.. —
с важностью ответил дядя Елистрат. — Со стерлядью да со свежей осетриной… Да чтоб стерлядь-то живая была, не снулая — слышишь?.. А для верности подь-ко сюда, земляк, — сказал он,
обращаясь к Алексею, — выберем сами стерлядку-то, да пометим ее, чтоб эти собачьи дети надуть нас не вздумали.
— Ах ты, бабий сын, речистый какой пострел! — весело молвил дядя Елистрат, хлопнув по плечу любимовца. — Щей подай, друг ты мой сердечный, да смотри в оба, чтобы щи-то были из самолучшей говядины… Подовые пироги ко щам —
с лучком,
с мачком,
с перечком… Понимаешь?.. Сами бы в рот лезли… Слышишь?.. У них знатные щи варят — язык проглотишь, — продолжал дядя Елистрат,
обращаясь к Алексею. — Еще-то чего пожуем, земляк?
— Ерихоны, дуй вас горой!.. Перекосило б вас
с угла на угол, — бранился дядя Елистрат, кладя в карманы оставшиеся куски белого и пеклеванного хлеба и пару соленых огурцов… — Ну, земляк, —
обратился он к Алексею, потягиваясь и распуская опояску, — за хлеб, за соль, за щи спляшем, за пироги песенку споем!.. Пора, значит, всхрапнуть маленько. Стало брюхо что гора, дай Бог добресть до двора.
— Удивительный народ! —
обратился британец к Сергею Андреичу, вставая
с дивана и взяв соломенную свою шляпу.
То были вещие слова,
с которыми наши предки в мольбах
обращались к Небу ходячему, к Солнцу высокому, к Матери-Сырой Земле…
— Садитесь, гости дорогие, — сказала Манефа,
обращаясь к Таисее и к приезжим гостям, а сама села
с краю стола на лавке.
— Царство ему Небесное! — молвила Манефа и, встав
с места,
обратилась к иконам и положила перед ними нача́л за новопреставленного. Вместе
с нею и мать Таисея и оба гостя начáл сотворили.
— Твой черед, Семен Петрович, — сказала она,
обращаясь к приказчику Панкова. — Ермолай Васильич здоров ли, Татьяна Андреевна
с детками?
Вскинул очами на матерей Самоквасов: Манефа письмо перечитывает, Таисея в окошко глядит. И весело подмигнул он Фленушке, а приказчик саратовский Марьюшке улыбнулся. Не то дремала, не то
с устали глаз не поднимала Параша. Не к Фленушке, к ней
обратился Самоквасов...
— А покажите, матушка, от Писания, —
с важностью
обратился к Измарагде Василий Борисыч, — в чем Богом устроенная иерархия, юже вы укорительно нарицаете «австрийскою», неправильна.
— Ну, понесла!.. Пошла городить!.. Будет
с тебя, довольно!.. Других надо слушать, не ты одна в нашей беседе, — молвила Дарья Никитишна. — За тобой черед, —
обратилась она к сидевшей рядом
с Дуняшей маленькой беленькой Домнушке.
— Вот запрыгают-то!.. — трунил он,
обращаясь к Василию Борисычу. — Ровно мыши в подполье забегают, когда ежа к ним пустишь! Поедем, Василий Борисыч, смотреть на эту комедь. У Макарья за деньги, братец мой, такой не покажут, а мы
с тобой даром насмотримся.
— Со всеми, братцы, не сговоришь, а мешкать мне не доводится, — молвил им Самоквасов. — Дело со всеми, а толковать буду
с одним. Как тебя звать? — спросил он,
обращаясь к тому, что показался ему всех удалей.
— Аль забыла, что к ярманке надо все долги нам собрать? — грубо и резко сказал Алексей,
обращаясь к жене. — Про что вечор после ужины
с тобой толковали?.. Эка память-то у тебя!.. Удивляться даже надобно!.. Теперь отсрочки не то что на два месяца, на два дня нельзя давать… Самим на обороты деньги нужны…
— Простить, что ли, уж их, старуха? —
с ясной улыбкой
обратился он к Аксинье Захаровне.
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не
обратился ли в родной?
Люблю я очень это слово, // Но не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но
обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола //
С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не могла, // Хоть ослепительна была.
Тентетникову показалось, что
с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и
обращался как
с лицом бессловесным или
с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его
обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги
обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они
обращались в пыль.
Если бы кто-нибудь другой
обратился к нему
с таким предложением, он мог бы сказать: «Это вздор! пустяки!