Неточные совпадения
Жил старый Трифон Лохматый да Бога благодарил. Тихо жил, смирно, с соседями в любви да в совете; добрая слава шла про него далеко. Обиды от Лохматого никто
не видал, каждому человеку он
по силе своей рад был сделать добро. Пуще всего
не любил мирских пересудов. Терпеть
не мог, как иной раз дочери, набравшись вестей на супрядках аль у колодца, зачнут языками косточки кому-нибудь перемывать.
— Да уж это как вашей милости будет угодно, — сказал Алексей. —
По вашей добродетели бедного человека вы
не обидите, а я рад стараться, сколько
силы хватит.
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там
по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз
не смыкают, а он еще спрашивает… Ну, парень, была бы моя воля, так бы я тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей
силы колотя кулаком
по Алексееву плечу.
Детство и молодость Никитишна провела в горе, в бедах и страшной нищете. Казались те беды нескончаемыми, а горе безвыходным. Но никто как Бог, на него одного полагалась сызмальства Никитишна, и
не постыдил Господь надежды ее; послал старость покойную: всеми она любима, всем довольна, добро
по силе ежечасно может творить. Чего еще? Доживала старушка век свой в радости, благодарила Бога.
Урвавшись как-то от соседних торговцев, Христа ради приглядывавших маленько за девочкой, она,
не пивши,
не евши, целый день бродила
по незнакомому городу, отыскивая больницу; наконец, выбившись из
сил, заночевала в кустах волжского откоса.
— Ничем
не попорчена, — сказал он, рассматривая их. — Да и портиться тут нечему, потому что в стрелке
не пружина какая, а одна только Божия
сила… Видишь, в одну сторону обе стрелки тянут… Вот сивер, тут будет полдень, тут закат, а тут восток, — говорил дядя Онуфрий, показывая рукой страны света
по направлению магнитной стрелки.
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать
не годится… Слух-то
по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а
силы его
не знают,
не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего
не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто
по лесу золотой песок собирает.
— Ну, ну,
не серчай, — говорил Патап Максимыч. —
Не в ту
силу говорено, что
не верю тебе… На всякий случай, опаски ради слово молвилось, потому дело такое — проносу
не любит, надо
по тайности.
— Домового закармливать, — бойко отвечала красивая, пышущая здоровьем и
силой Марьюшка, головщица правого клироса, после Фленушки первая баловница всей обители. На руках ее носили и старые матери и молодые белицы за чудный голос. Подобного ему
не было
по всем скитам керженским, чернораменским.
— Ох, искушение!.. Ах вы, беспутные!.. Очумели вы, девицы, аль с ума спятили? — в источный голос кричала мать Виринея, изо всей
силы стуча
по столу кленовым гребнем. — Да перестаньте же, бесстыжие, перестаньте, непутные!.. Сейчас у меня перестаньте,
не то возьму кочергу да всех из келарни вон.
Аксинья Захаровна в хлопотах с утра до ночи, и хоть старым костям
не больно под
силу, а день-деньской бродит взад и вперед
по дому.
Думала прежде Настя, что Алеша ее ровно сказочный богатырь: и телом силен, и душою могуч, и что на целом свете нет человека ему
по плечу… вдруг он плачет, рыдает и, еще ничего
не видя, трусит Патапа Максимыча, как старая баба домового… Где же удаль молодецкая, где
сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то воронья…
Юность моя, юность во мне ощутилась,
В разум приходила, слезно говорила:
«Кто добра
не хочет, кто худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада —
силы моей мало,
Сижу на коне я, а конь
не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в руках нету.
По горам
по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает, ум мой потребляет,
Вне ума бываю, творю что,
не знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не знаю, как быти, как коня смирити...
У нас
по лесам народ темный,
силы Писания
не разумеет, а новшества страшится, дабы в чем
не погрешить.
Патап Максимыч махнул рукой и, чувствуя, что
не в
силах долее сдерживать рыданий, спешно удалился. Шатаясь, как тень, прошел он в огород и там в дальнем уголке ринулся на свежую, только что поднявшуюся травку. Долго раздавались
по огороду отчаянные его вопли, сердечные стоны и громкие рыданья…
«А хоша, — прибавляла Манефа, — и
не совсем еще я от болезни оправилась, однако ж, хоть через великую
силу, а на сорочины
по Настеньке приеду, и тогда обо всем прочем с тобою посоветую».
День к вечеру склонялся, измучилась Фленушка писавши, а Манефа,
не чувствуя устали, бодро ходила взад и вперед
по келье, сказывая, что писать. Твердая, неутомимая
сила воли виднелась и в сверкающих глазах ее, и в разгоревшихся ланитах, и в крепко сжатых губах. Глядя на нее, трудно было поверить, что эта старица
не дольше шести недель назад лежала в тяжкой смертной болезни и одной ногой в гробу стояла.
И, долго
не думавши,
по лесному обычаю стал изо всей
силы дубасить в дверь кулаками, крича в истошный голос...
Хоть велик был человек Карп Алексеич, хоть вели́ки стали достатки его, но
не хватало ему
по деревенскому свычаю-обычаю настоящей силы-важности, потому что человек был молодой, да к тому ж неженатый. Известно, что семейному всегда ото всех больше почету, особенно если ему над другими начальство дано…
—
Не в лесе, Иван Григорьич,
сила, а в промыслах, — сказал ему на то Василий Борисыч. — Будь
по хлебным местам, как здесь, промыслá, умирать бы
не надо…
— Зачем врать, Сергей Андреич? Это будет неблагородно-с! — пяля изо всей
силы кверху брови, сказал Алексей. — У маклера извольте спросить, у Олисова, вот тут под горой, изволите, чать, знать… А сегодняшнего числа каменный дом невеста на мое имя покупает… Наследников купца Рыкалова
не знаете ли?.. Вот тут, маненько повыше вас —
по Ильинке-то, к Сергию если поворотить.
— Невмоготу было, матушка, истинно невмоготу, — сдержанно и величаво ответила Манефа. — Поверь слову моему, мать Таисея,
не в
силах была добрести до тебя… Через великую
силу и
по келье брожу… А сколько еще хлопот к послезавтраму!.. И то с ума нейдет, о чем будем мы на Петров день соборовать… И о том гребтится, матушка, хорошенько бы гостей-то угостить, упокоить бы… А Таифушки нет, в отлучке… Без нее как без рук… Да тут и беспокойство было еще — наши-то богомолки ведь чуть
не сгорели в лесу.
—
Не была б я самовольная, жила бы покорливо, почитала бы мужа, как крест на голове, и все
по хозяйству справляла б, как следует… А попался б на горе-несчастье непутный какой и заел бы век мой, зла ему
не помыслила б, слова супротивного ему
не молвила бы… А
не стало бы
силы терпеть, сама б на себя руки я наложила.
Неточные совпадения
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо
не в моде в наши дни.
Запустить так имение, которое могло бы приносить
по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И,
не будучи в
силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!»
Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется,
не теперь, но после, когда обделается главное дело и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Я знаю-с, вас тут один человек настраивает; так объявляю вам
по секрету, что такое еще дело одно открывается, что уж никакие
силы не спасут этого.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки
по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из
сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское,
не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
—
Не позволю-c! — крикнул он вдруг, изо всей
силы стукнув кулаком
по столу, — слышите вы это, Порфирий Петрович?
Не позволю!