— Справится ли она, Максимыч? — молвила Аксинья Захаровна. — Мастерица-то мастерица, да прихварывает, силы у ней против прежнего вполовину нет. Как в последний раз гостила у нас, повозится-повозится у печи, да и приляжет на лавочке. Скажешь: «Полно, кумушка, не утруждайся», —
не слушается. Насчет стряпни с ней сладить никак невозможно: только приехала, и за стряпню, и хоть самой неможется, стряпка к печи не смей подходить.
Неточные совпадения
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело,
слушайся только меня да
не мешай. Ты вот что делай: приедет жених,
не прячься,
не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить,
не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— То-то же. Говорю тебе, без моего совета слова
не молви, шагу
не ступи, — продолжала Фленушка. — Станешь
слушаться — все хорошо будет; по-своему затеешь — и себя и его сгубишь… А уж жива быть
не хочу, коли летом ты
не будешь женой Алексеевой, — прибавила она, бойко притопнув ногой.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня.
Не было человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку,
не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней
не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее
слушались. Ни у той, ни у другой никаких тайн от Груни
не бывало. Но
не судьба им была вместе с Груней вырасти.
— Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без того по нашим делам невозможно…
Слушаться не станут работники, бояться
не будут, коль приказчика к себе
не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько подумав, работницу, что возилась около посуды в большой горенке.
— Обидно этак-то, господин купец, — отвечал Артемий. — Пожалуй, вот хоть нашего дядю Онуфрия взять… Такого артельного хозяина днем с огнем
не сыскать… Обо всем старанье держит, обо всякой малости печется, душа-человек: прямой, правдивый и по всему надежный. А дай-ка ты ему волю, тотчас величаться зачнет, потому человек,
не ангел. Да хоша и по правде станет поступать, все уж ему такой веры
не будет и
слушаться его, как теперь,
не станут. Нельзя, потому что артель суймом держится.
—
Не ради себя, ради махоньких деток своих
послушайся,
не пусти ты их с сумой под оконья…
— Да так-то оно так, — мялся Пантелей, — все же опасно мне… Разве вот что… Матушке Манефе сам я этого сказать
не посмею, а так полагаю, что если б она хорошенько поговорила Патапу Максимычу, остерегла бы его да поначалила, может статься, он и
послушался бы.
— Как
не наше дело? — горячилась Фелицата. — Как
не наше дело? Сама знаешь, что будет, коли отберут из Шарпана Владычицу. Тут всех скитов дело касается,
не одного Шарпана… Нет — этого нельзя!.. На собранье надо эту гордячку под власть подтянуть, чтобы общего совета
слушалась. Так нельзя!..
Тут, известно дело — бес… «Погляди да погляди, дескать, в замочну дырочку…»
Послушался беса отец Филофей, приник к дырочке, взглянул — да глáза оторвать и
не может.
— Опять я к тебе с прежними советами, с теми же просьбами, — начала Манефа, садясь возле Фленушки. —
Послушайся ты меня, Христа ради, прими святое иночество. Успокоилась бы я на последних днях моих, тотчас бы благословила тебя на игуменство, и все бы тогда было твое… Вспомнить
не могу, как ты после меня в белицах останешься — обидят тебя, в нуждах, в недостатках станешь век доживать беззащитною…
Послушайся меня, Фленушка, ради самого Создателя,
послушайся…
— Для тебя же прошу, для твоей же пользы, — продолжала Манефа. — Исполнишь мое желание, до́веку проживешь в довольстве и почете,
не послушаешь — горька будет участь твоя. Ты уж
не махонькая, разум есть в голове: обсуди, обдумай все хорошенько… Ну скажи по чистой совести, отчего
не хочешь ты меня
послушаться, отчего
не хочешь принять иночество?
Не нам мирских богачей
слушаться, по духовному делу они должны нас послушать…
— Он, матушка, все и затевал. И Марко Данилыч тоже, и голова Михайло Васильич, — отвечал Самоквасов. — А мы, что же? Молокососы перед ними… а другое слово сказать,
не отставать же нам от старших. Нельзя! Непочтительно будет. Старших почитать велено, во всем
слушаться… Ну, мы и
слушались.
Неточные совпадения
Слушаю вас, потому что Бога хочу
слушаться, а
не людей, и так как Бог устами лучших людей только говорит.
Если же в лести даже все до последней нотки фальшивое, и тогда она приятна и
слушается не без удовольствия; хотя бы и с грубым удовольствием, но все-таки с удовольствием.
Не шевеля почти и поводов, // Конь
слушался его лишь слов. // «Таких коней и взнуздывать напрасно», // Хозяин некогда сказал: // «Ну, право, вздумал я прекрасно!» // И, в поле выехав, узду с Коня он снял.
— Но если б он… изменился, ожил,
послушался меня и… разве я
не любила бы его тогда? Разве и тогда была бы ложь, ошибка? — говорила она, чтоб осмотреть дело со всех сторон, чтоб
не осталось ни малейшего пятна, никакой загадки.
— А вот я посмотрю, как ты
не переедешь. Нет, уж коли спросил совета, так
слушайся, что говорят.