Неточные совпадения
Жених,
кажись, малый складный: и речист, и умен, дело из рук у него
не вали́тся…
— Да за что ж это, ваше благородие? — спросил Трифон Лохматый. —
Кажись, за сыном дурных дел
не видится.
Никого,
кажись, Трифон
не прогневал, со всеми жил в ладу да в добром совете, а токарню подпалили.
Патап Максимыч выходил из токарного завода, что стоял через улицу от дома за амбарами, когда из-за околицы
показался Алексей Лохматый.
Не доходя шагов десяти, снял он шапку и низко поклонился тысячнику. Чапурин окликал его...
—
Не о чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. — Что в самом деле дурь-то на себя накидывает?.. Как бы мне тятя привез жениха, я бы,
кажись, за околицу навстречу к нему…
Детство и молодость Никитишна провела в горе, в бедах и страшной нищете.
Казались те беды нескончаемыми, а горе безвыходным. Но никто как Бог, на него одного полагалась сызмальства Никитишна, и
не постыдил Господь надежды ее; послал старость покойную: всеми она любима, всем довольна, добро по силе ежечасно может творить. Чего еще? Доживала старушка век свой в радости, благодарила Бога.
— Спасибо, кумушка, да ведь этого зверя,
кажись, по закону есть
не заповедано, — сказал Патап Максимыч.
Чем в тесной кельенке жить на задворище,
не в пример лучше
казалось ей похозяйничать в хорошем, просторном дому.
Всегда спокойная, никогда ничем
не возмутимая, красным солнцем сияла она в мужнином доме, и куда вчуже ни
показывалась, везде ей были рады, как светлому гостю небесному, куда ни войдет, всюду несет с собою мир, лад, согласье и веселье.
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у меня.
Не глядел бы… Все,
кажись, стоит на своем месте, по-прежнему; все,
кажется, порядки идут, как шли при покойнице, а
не то… Пустым пахнет, кумушка.
Весело, радостно встретили дорогих гостей в Осиповке. Сначала, как водится, уставные поклоны гости перед иконами справили, потом здороваться начали с хозяевами. Приветам, обниманьям, целованьям,
казалось,
не будет конца. Особенно обрадовались Аграфене Петровне дочери Патапа Максимыча.
Никому
не было говорено про сватовство Снежкова, но Заплатины были повещены. Еще стоя за богоявленской вечерней в часовне Скорнякова, Патап Максимыч сказал Ивану Григорьичу, что Настина судьба,
кажется, выходит, и велел Груне про то сказать, а больше ни единой душе. Так и сделано.
Кажись, и хмелем
не очень зашибаются и никаким дурным делом
не заимствуются, а
не то, как в прежнее время бывало.
— А ты
не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может сделать, а уж на работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что,
кажись, точно родной он мне стал. Вот и Захаровна то же скажет.
Струя золотого песку, пущенная паломником, ошеломила гостей Патапа Максимыча. При Снежковых разговор
не клеился. Даниле Тихонычу
показалось странным, что ему отвечают нехотя и невпопад и что сам хозяин был как бы
не по себе.
Михайло Данилыч был из себя красив, легкие рябины
не безобразили его лица; взгляд был веселый, открытый, умный. Но как невзрачен
показался он Насте, когда она перевела взор свой на Алексея!
Да это что, пустяки, а вот что гребтится мне, матушка: Мотря-то сама,
кажись,
не прочь бы за того хахаля замуж идти: боюсь, чтоб он
не умчал ее,
не повенчался б «уходом»…
—
Не раненько ль толковать об этом, Данило Тихоныч? Дело-то,
кажись бы,
не к спеху. Время впереди, подождем, что Бог пошлет. Есть на то воля Божья, дело сделается, нет — супротив Бога как пойдешь?
— Помнится мне, в Городце
не такие речи я слышал от вас, Патап Максимыч? — с усмешкой промолвил Снежков. — Тогда было,
кажись, говорено: «Как захочу, так и сделаю».
—
Кажись бы, так
не надо, — молвил дядя Онуфрий. — Как же так на сивер? К зимнице-то, говорю, с коей стороны подъехали?
— На небо? Как на небо?.. — спросил удивленный паломник. —
Не помню…
Кажись,
не глядел.
Патап Максимыч назвал себя и немало подивился, что старый лесник доселе
не слыхал его имени, столь громкого за Волгой, а,
кажись, чуть
не шабры.
Таким раем, таким богоблагодатным жительством
показался ему Красноярский скит, что,
не будь жены да дочерей, так хоть век бы свековать у отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, —
не чета здесь Городцу,
не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
— Как бы от недобрых людей
не было опаски, лучше бы лесного житья во всем свете,
кажись,
не сыскать…
— Покушай ушицы-то, любезненькой ты мой, — угощал отец Михаил Патапа Максимыча, — стерлядки,
кажись, ничего себе, подходящие, — говорил он, кладя в тарелку дорогому гостю два огромных звена янтарной стерляди и налимьи печенки. — За ночь нарочно гонял на Ветлугу к ловцам. От нас ведь рукой подать, верст двадцать. Заходят и в нашу Усту стерлядки, да
не часто… Расстегайчиков к ушице-то!.. Кушайте, гости дорогие.
— Чать,
не каждый день наезжают, а запоры у тебя крепкие, собаки злые — больно-то трусить,
кажись бы, нечего… Давай красных, за каждую сотню по двадцати рублев «романовскими» [Так фальшивомонетчики зовут настоящие ассигнации, по родовой фамилии государя.].
Только!.. Вот и все вести, полученные Сергеем Андреичем от отца с матерью, от любимой сестры Маринушки. Много воды утекло с той поры, как оторвали его от родной семьи, лет пятнадцать и больше
не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда прочитал письмо Серапиона и записочку на свертке, в сердце у него захолонуло, и Божий мир пустым
показался… Кровь
не вода.
— Нет, матушка,
кажись, ничего
не заметно, чтобы гневалась на кого Марья Гавриловна, — молвила мать Таифа.
— Так служи, мать Аркадия, рядовую, — решила игуменья. — Послезавтра надо еще полиелей справлять и службу с величаньем трем святителям. А у нас и без того свечей-то,
кажись,
не ахти много?
И
казалось, никогда еще мать Манефа
не была так ласкова, так нежна к своей любимице, как в эти дни.
Не люба,
не приветлива
показалась ей родная келья с ее обстановкой,
не похожей на убранство богатого дома Патапа Максимыча.
— Поди вот тут, — говорила Марьюшка. — Долго ли,
кажись, и в миру пожила, на воле-то. Здесь-то, бывало, смотрит тихоней, словечко
не часто проронит.
Зато ничего
не пожалел бы, жену, детей рад бы,
кажется, был продать, если б только можно было ему пароход свой доспеть.
— Девка придется нам ко двору, — молвил он сыну, воротясь домой. — Экой ты плут какой, Евграшка!
Кажись, и
не доспел разумом, а какую паву выследил — умному так впору. Как бы ты по торговой-то части такой же дока был, как на девок, тебя бы,
кажется, озолотить мало… Засылай сваху, дурак!..
И слезы Марьи Гавриловны, после каждой беседы с игуменьей,
казались ей
не столь горьки, как прежде, а на душе становилось светлей.
Пасха-то нынче ранняя,
кажись бы, к тому времени дорогам
не надо испортиться.
К Пасхе Манефа воротилась в Комаров с дорогой гостьей. Марье Гавриловне скитское житье приятным
показалось. И немудрено: все ей угождали, все старались предупредить малейшее ее желанье.
Не привыкшая к свободной жизни, она отдыхала душой. Летом купила в соседнем городке на своз деревянный дом, поставила его на обительском месте, убрала, разукрасила и по первому зимнему пути перевезла из Москвы в Комаров все свое имущество.
Конечно, все во власти Божией, а, судя по человечеству,
кажись бы, и наперед таких забот вам
не будет, какие на мне лежат.
— Слава Богу, — отвечала Манефа, — дела у братца,
кажись, хорошо идут. Поставку новую взял на горянщину, надеется хорошие барыши получить, только
не знает, как к сроку поспеть. Много ли времени до весны осталось, а работников мало, новых взять негде. Принанял кой-кого, да
не знает, управится ли… К тому ж перед самым Рождеством горем Бог его посетил.
— Взял человечка, да
не знаю, выйдет ли толк, — отвечала Манефа. — Парень, сказывают, по ихним делам искусный, да молод больно… И то мне за диковинку, что братец так скоро решился приказчиком его сделать. По всяким делам, по домашним ли, по торговым ли,
кажись, он у нас
не торопыга, а тут его ровно шилом кольнуло, прости Господи, сразу решил… Какую-нибудь неделю выжил у него парень в работниках, вдруг как нежданный карась в вершу попал… Приказчиком!..
— У нас по обителям,
кажись бы, этого и быть
не должно, а разве мало клеветы да напраслины живет?..
— Пятнадцать лет, матушка, в доме живу, — говорил он, —
кажется, все бы ихние порядки должон знать, а теперь ума
не приложу, что у нас делается…
Разлюбить,
кажись бы, еще некогда — да и
не зá что…
У Алексея свои думы. Золотой песок
не сходит с ума. «Денег, денег, казны золотой! — думает он про себя. — Богатому везде ширь да гладь, чего захочет, все перед ним само выкладáется. Ино дело бедному… Ему только на ум какое дело вспадет, и то страшно
покажется, а богатый тешь свое хотенье — золотым молотом он и железны ворота прокует. Тугая мошна
не говорит, а чудеса творит — крякни да денежкой брякни, все тебе поклонится, все по-твоему сделается».
У нас бы — чего бы
кажется ближе, — да тятенька
не примет,
не любит он Фленушку…
Дивом
казалось ей, понять
не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила. В самое то время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг ни с того ни с сего помирились, ровно допрежь того и ссоры никакой
не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла.
Не видывала до той поры она, ни от кого даже
не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
— Алексеюшка, — молвил он, — послушай, родной, что скажу я тебе.
Не посетуй на меня, старика,
не прогневайся;
кажись, будто творится с тобой что-то неладное. Всего шесть недель ты у нас живешь, а ведь из тебя другой парень стал… Побывай у своих в Поромове, мать родная
не признает тебя… Жалости подобно, как ты извелся… Хворь, что ль, какая тебя одолела?
— Нет, — отвечал Алексей. — Светел ликом и добр. Только ласку да приятство видел я на лице его, а как вскинул он на меня глазами,
показались мне его глаза родительскими: такие любовные, такие заботные. Подхожу к нему… И тут… ровно шепнул мне кто-то: «От сего человека погибель твоя». Так и говорит: «От сего человека погибель твоя». Откуда такое извещение —
не знаю.
Такой же перед ним стоит, как в тот день, когда Алексей пришел рядиться. Так же светел ликом, таким же добром глаза у него светятся и
кажутся Алексею очами родительскими… Так же любовно, так же заботно глядят на него. Но опять слышится Алексею, шепчет кто-то незнакомый: «От сего человека погибель твоя». «Вихорево гнездо»
не помогло…
— Помнишь, каково нам горько было тогда!..
Кажись, и махонькой был, а кручина с ног нас сбила… Теперь такой же бы был!.. Ровесник ему, и звали тоже Алешей… Захаровна!..
Не сам ли Бог посылает нам сынка заместо того?.. А?..