Будь он самый грубый, животный человек, но если в душе его не замерло народное чувство, если в нем
не перестало биться русское сердце, звуки Глинки навеют на него тихий восторг и на думные очи вызовут даже невольную сладкую слезу, и эту слезу, как заветное сокровище, не покажет он ни другу-приятелю, ни отцу с матерью, а разве той одной, к кому стремятся добрые помыслы любящей души…
Неточные совпадения
Гадал, гадал Трифон Михайлыч,
не надумал ни на кого и гадать
перестал.
И пошли с той поры ссоры да свары промеж обителей, друг с дружкой
не кланяются, друг дружку еретицами обзывают, из одного колодца воду брать
перестали.
— Полно, Настенька,
не плачь,
не томи себя. Отец ведь любит тебя, добра тебе желает. Полно же, пригожая моя,
перестань!
Темная история Веры Иевлевны
не повредила Манефиной обители. Мать Екатерина, умная и строгая женщина, сумела поддержать былую славу ее. Ни с Москвой, ни с Казанью, ни с уральскими заводами связи
не были ею порваны. Правда, к матери Екатерине
не привозили осетров и масла с золотом, а из Москвы именитые купцы
перестали наезжать за добытым в скитском подземелье песочком, но подаяния
не оскудевали, новая игуменья с нужными людьми ладить умела.
— Ох, искушение!.. Ах вы, беспутные!.. Очумели вы, девицы, аль с ума спятили? — в источный голос кричала мать Виринея, изо всей силы стуча по столу кленовым гребнем. — Да
перестаньте же, бесстыжие,
перестаньте, непутные!.. Сейчас у меня
перестаньте,
не то возьму кочергу да всех из келарни вон.
— Э!
Перестань. Прежде смерти
не умрешь! — сказала ей Фленушка. — Зубаст Патап Максимыч, да нас с тобой
не съесть ему, а и захотел бы, так
не по горлу придемся — подавится. Говорила тебе, хочешь в шелковых сарафанах ходить?
— Да
перестаньте, пожалуйста, говорить про это, матушка, — возразила Марья Гавриловна. — На уме у меня
не было сетовать на Патапа Максимыча. Скажите-ка лучше, девицы наши как поживают, Настя с Парашей?
— Все слава Богу, — отвечала Аксинья Захаровна. — Ждали мы тебя, ждали и ждать
перестали… Придумать
не могли, куда запропастился. Откуда теперь?
Ушам
не поверила Аксинья Захаровна — рот так нараспашку у ней и остался… О чем думать
перестала, заикнуться о чем
не смела, сам заговорил про то.
— Ну, полно, полно же…
перестань, девонька…
Не слези своих глазынек… Ведь это я так только с досады молвила. Бог милостив,
не помру,
не пристроивши вас за добрых людей… Молитесь Богу, девоньки, молитесь хорошенько… Он, свет,
не оставит вас.
— Это, матушка, вы сказали несправедливо, — возразил Василий Борисыч. —
Не было Софрону московского избранья. Сам в епископы своей волей втесался… Нашего согласия ему дадено
не было… Да ноне в Москве его и принимать
перестали.
— Полноте, Патап Максимыч,
перестаньте, — успокоивал его лекарь, отстраняясь от рыдавшего у ног его тысячника. — Вот осмотрим больную, сделаем что нужно… Бог милостив,
не всякая болезнь к смерти бывает.
— Да
перестаньте же,
не убивайте себя, — успокоивал его Андрей Богданыч.
В заднем углу стон раздался. Оглянулся Патап Максимыч — а там с лестовкой в руках стоит на молитве Микешка Волк. Слезы ручьями текут по багровому лицу его. С того дня как заболела Настя,
перестал он пить и, забившись в уголок моленной, почти
не выходил из нее.
—
Перестань, тятя,
не плачь, голубчик, — с светлой улыбкой говорила Настя. — Исполни мою просьбу… последнюю…
— Что ж ты, парень, до сей поры ко мне
не заглянешь? Ах ты, лоботряс этакой!.. Ну что крестный?.. Здоров ли?..
Перестает ли тосковать помаленьку?.. Аль все по-прежнему?
Перестал Алексей с того часу слоняться по набережной. Глаза бы его
не глядели на проклятого «Соболя».
Не видать бы ему парохода Марьи Гавриловны!..
В часовню даже по праздникам
перестала ходить, людей
не видит и знать
не хочет, что за порогом ее домика делается.
— О чем же это ты?.. Милая!.. — уговаривал ее Алексей. — Что ж это ты в самом деле?.. Как
не стыдно!.. Полно, голубонька,
перестань, моя ясынька!.. Ну, пожалуй. Для тебя я на все согласен… Хоть в самый же Петров день обвенчаемся… Только как же это будет у нас?.. Здесь, стало быть, придется, в этих горенках свадьбу-то играть?
Побои поболят да
перестанут, а до смерти уложит —
не встанешь.
Что было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья //
Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно;
перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да
перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я
перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. //
Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Повытчика
перестал звать папенькой и
не целовал больше его руки, а о свадьбе так дело и замялось, как будто вовсе ничего
не происходило.
Уже Ноздрев давно
перестал вертеть, но в шарманке была одна дудка очень бойкая, никак
не хотевшая угомониться, и долго еще потом свистела она одна.