Неточные совпадения
— Правду говорю, — молвил Патап Максимыч. — Что мне врать-то?
Не продаю его тебе. Первый токарь по всему околотку.
Обойди все здешние места, по всему Заволжью другого такого
не сыскать. Вот перед истинным Богом — право слово.
— Обмирщился ты весь, обмирщился с головы до ног,
обошли тебя еретики, совсем
обошли, — горячо отвечал на то Стуколов. — Подумай о души спасении. Годы твои
не молодые, пора о Боге помышлять.
Молчит Чапурин. Хмурится, кусает нижнюю губу и слегка почесывает затылок. Начинает понимать, что проходимцы его
обошли, что он, стыдно сказать, ровно малый ребенок поверил россказням паломника… Но как сознаться?.. Друг-приятель — Колышкин, и тому как сказать, что плуты старого воробья на кривых объехали?
Не три тысячи, тридцать бы в печку кинул, только б
не сознаться, как его ровно Филю в лапти обули.
Кто эти другие,
не сказал Патап Максимыч. Вертелся на губах отец Михаил, но как вспомнятся красноярские стерляди, почет, возданный в обители, молебный канон, баня липовая с калуфером — язык у Патапа Максимыча так и заморозит… «Возможно ль такого старца к пролазу Якимке приравнивать, к бездельнику Дюкову? — думал Патап Максимыч. —
Обошли, плуты, честнаго игумна… Да нет, постой, погоди — выведу я вас на свежую воду!..»
Сноровки, братец, до сих пор
не знаешь,
не знаешь, как
обойти покупателя, как ему намолоть с три короба, чтоб у него в глазах помутилось, в мыслях бы затуманило.
— Из окольных, — ответила Манефа. — Нанимал в токари, да ровно он
обошел его: недели, говорю,
не жил — в приказчики. Парень умный, смиренный и грамотник, да все-таки разве можно человека узнать, когда у него губы еще
не обросли? Двадцать лет с чем-нибудь… Надо бы, надо бы постарше… Да что с нашим Патапом Максимычем поделаешь, сами знаете, каков. Нравный человек — чего захочет, вынь да положь, никто перечить
не смей. Вот хоть бы насчет этого Алексея…
Весь свет
обойди — про такие милости нигде
не услышишь…
— Да вы
не бойтесь, сударыня Марья Гавриловна, — отвечала ей Таня. — Она ведь предобрая и все с молитвой делает. Шагу без молитвы
не ступит. Корни роет — «Богородицу» читает, травы сбирает — «Помилуй мя, Боже». И все, все по-Божественному, вражьего нет тут нисколько… Со злобы плетут на нее келейницы;
обойдите деревни, любого спросите, всяк скажет, что за елфимовскую Наталью денно и нощно все Бога молят. Много пользы народу она делает. А уж какая разумная, какая добрая, и рассказать того невозможно.
И
обходя возле братии, взимая из лона лепок вержаще на кого любо: аще прилепляшесь кому цветок в поющих от братии, и той мало постояв и расслаблен бываше умом, исходяше из церкви, шед в келию и спа; аще ли вержаше на другого и
не прильняше к нему цветок, стояше крепок в пеньи, дондеже отпояху утреню» [Это сказание находится и в Печерском патерике, и в летописи преподобного Нестора.].
— Король-девка! — вскликнула Дарья Никитишна. — Только знаешь, что скажу я тебе нá это, Дунюшка? Живучи с такою женой, муж-то
не вытерпел бы,
не гудок, а плеть в руки взял бы — запела б песню другим голосом, как раз-другой
обошел бы он тебя дубовым корешком.
Весь свет
обойди, такого
не сыщешь!
Обошел он знакомую обитель по всем закоулкам, на окна больше посматривал,
не увидит ли где ненаглядную Дуню Смолокурову.
Не удастся ль хоть глазком на нее взглянуть. Но никого, кроме Марьи головщицы,
не встретил. Говорит ей Василий Борисыч...
Слышится Василию Борисычу за часовней тихий говор, но
не может ни смысла речей понять, ни узнать говоривших по голосу. Что голоса женские, это расслышал, и невольно его на них потянуло. Тихонько
обошел он часовню, приблизился к чаще рябин и черемух. Узнал голоса: Фленушки с Парашей. Но ни слова расслышать
не может,
не может понять, о чем говорят.
— Вестимо, — молвил Патап Максимыч. — Что на роду человеку написано, от того никому
не уйти. Сказано: сужена-ряжена ни пешу
обойти, ни конному объехать!..
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна
обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней говорит:
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе
не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь,
не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно
обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это
не стоит внимания и
не достойно, чтобы о нем говорить.
— Нельзя ли как-нибудь
обойти всякий вопрос о моей сестре и
не упоминать ее имени. Я даже
не понимаю, как вы смеете при мне выговаривать ее имя, если только вы действительно Свидригайлов?
Оно конечно, одет прилично и числюсь человеком
не бедным; нас ведь и крестьянская реформа
обошла: леса да луга заливные, доход-то и
не теряется; но…
не пойду я туда; и прежде надоело: хожу третий день и
не признаюсь никому…
— А кто его знает, где платок? — ворчал он,
обходя вокруг комнату и ощупывая каждый стул, хотя и так можно было видеть, что на стульях ничего
не лежит.