Неточные совпадения
— Без тебя знаю, что
моя, — слегка нахмурясь, молвил Патап Максимыч. — Захочу,
не одну тысячу народу сгоню кормиться… Захочу, всю улицу столами загорожу, и все это будет
не твоего бабьего ума
дело. Ваше бабье
дело молчать да слушать, что большак приказывает!.. Вот тебе… сказ!
— Стану глядеть, Максимыч, — отвечала Аксинья. — Как
не смотреть за молодыми девицами! Только, по
моему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь, чтоб она такое
дело сделала… Скор ты больно на речи-то, Максимыч!.. Давеча девку насмерть напугал. А с испугу мало ль какое слово иной раз сорвется. По глупости, спросту сказала.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж
моих рук
дело, слушайся только меня да
не мешай. Ты вот что делай: приедет жених,
не прячься,
не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить,
не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— Уж я лаской с ней: вижу, окриком
не возьмешь, — сказал Патап Максимыч. — Молвил, что про свадьбу год целый помину
не будет, жениха, мол, покажу, а год сроку даю на раздумье. Смолкла
моя девка, только все еще невеселая ходила. А на другой
день одумалась, с утра бирюком глядела, к обеду так и сияет, пышная такая стала да радостная.
— Ну, — крикнул Микешка с горьким чувством целовальнику, — так, видно,
делу и быть. Владей, Фаддей,
моей Маланьей!.. А чапуруху, свояк, поставь… Расшибем полштофика!.. Выпьем!.. Плачу я… Гуляем, Мавра Исаевна!.. А ну-ка, отрежь печенки… Ишь черт какой, дома, небойсь, такой
не стряпала!.. Эх, погинула вконец
моя головушка!.. Пой песню, Маврушка, ставь вина побольше, свояк!
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б
не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала
мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний
день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. —
Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне
не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери была до них. А такую и
днем с огнем
не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая
не подходит… Ах, сироты вы
мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Без ее согласья, известно, нельзя
дело сладить, — отвечал Патап Максимыч. — Потому хоша она мне и дочка, а все ж
не родная. Будь Настасья постарше да
не крестная тебе дочь, я бы разговаривать
не стал, сейчас бы с тобой по рукам, потому она детище
мое — куда хочу, туда и
дену. А с Груней надо поговорить. Поговорить, что ли?
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная
моя, замужем, а деток Бог тебе
не дает…
Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь
не оставит тебя за добро и в сей жизни и в будущей… Знаю, что достатки ваши
не широкие, да ведь
не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди они хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе
дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим местам искать, так много девиц
не в пример лучше
моей Настасьи найдет. Наше
дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего
не видывала, и мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что
не обыкла к вашим городским порядкам.
— Да ты
не перебивай
моей речи, а то ввек с тобой
не столкуешься, — с досадой молвил Стуколов. — Сто тысяч!.. Эти сто тысяч надо
делить на сто паев, по тысяче рублей пай. Понимаешь?
— Оттого, что на сегодняшний
день я
не в артели. Как знают, так и решат, а
мое дело сторона, — отвечал дядя Онуфрий, одеваясь в путь.
— Наше
дело иноческое, любезненькой ты
мой, Патап Максимыч, а сегодня разрешения на вино по уставу нет, — отвечал он. — Вам, мирянам, да еще в пути сущим, разрешение на вся, а нам, грешным,
не подобает.
— От других потаю, от тебя
не скрою, любезненькой ты
мой, — отвечал игумен. — Опять же у вас с Якимом Прохорычем, как вижу, дела-то одни… Золото водится по нашим лесам — брать только надо умеючи.
— Что ж, съезди, съезди, любезненькой ты
мой!.. Уверься!..
Не соваться же в самом
деле в воду,
не спросясь броду? — говорил игумен.
— Ах ты, любезненькой
мой!.. Что же нам делать-то? — отвечал игумен. —
Дело наше заглазное. Кто знает, много ль у них золота из пуда выходит?.. Как поверить?.. Что дадут, и за то спаси их Христос, Царь Небесный… А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать
не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься,
не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали…
— Твое
дело было уверять его, тебе надо было говорить, что в город
не по что ездить… А ты что понес?.. Эх ты, фофан, в землю вкопан!.. Ну если б он сунулся в город с силантьевским-то песком? Сам знаешь, каков он… Пропали б тогда все
мои труды и хлопоты.
—
Мое дело во всей твоей мочи, Сергей Андреич, — сказал Патап Максимыч. — Окроме тебя по этому
делу на всей Волге другого человека, пожалуй, и нет. Только уж, Христа ради,
не яви в пронос тайное
мое слово.
— Эка что ляпнул! — воскликнул Колышкин. —
Не ухороню я тайного слова своего крестного!.. Да
не грех ли тебе, толстобрюхому, такое
дело помыслить?.. Аль забыл, что живу и дышу тобой?.. Теперь
мои ребятки бродили б под оконьем, как бы Господь
не послал тебя ко мне с добрым словом… Обидно даже, крестный, такие речи слушать — право.
— Ну ладно, ладно. Будет шутку шутить… Рассказывай, как в самом
деле ихняя затея варилась, — прервал Колышкин. — Глазком бы посмотреть, как плуты
моего крестного оплетать задумали, — с усмешкой прибавил он. — Сидят небось важно, глядят задумчиво,
не улыбнутся, толкуют чинно, степенно… А крестный себе на уме, попирает смех на сердце, а сам бровью
не моргнет: «Толкуйте, мол, голубчики, распоясывайтесь, выкладывайте, что у вас на уме сидит, а мне как вас насквозь
не видеть?..» Ха-ха-ха!..
—
Не уйдут!.. Нет, с
моей уды карасям
не сорваться!.. Шалишь, кума, —
не с той ноги плясать пошла, — говорил Патап Максимыч, ходя по комнате и потирая руки. — С меня
не разживутся!.. Да нет, ты то посуди, Сергей Андреич, живу я, слава тебе Господи, и
дела веду
не первый год… А они со мной ровно с малым ребенком вздумали шутки шутить!.. Я ж им отшучу!..
— У медведя лапа-то пошире, да и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо знать, Марьюшка… А это уж
мое дело, ты только помогай. Твое
дело будет одно: гляди в два,
не в полтора, одним глазом спи, другим стереги, а что устережешь, про то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул, ты догадывайся и мне сказывай. Вот и вся недолга…
— Чего краснеть-то? — молвил отец. —
Дело говорю, нечего голову-то гнуть, что кобыла к овсу… Да если б такое
дело случилось, я бы тебя со всяким
моим удовольствием Масляникову отдал: одно слово, миллионеры, опять же и по нашему согласию — значит, по Рогожскому. Это по нашему состоянию
дело не последнее… Ты это должна понимать… Чего глаза-то куксишь?.. Дура!
Так вот какое
мое дело, далеко
не то, что ваше, Марья Гавриловна…
— Напишите в самом
деле, сударыня Марья Гавриловна, — стала просить мать Манефа. — Утешьте меня, хоть последний бы разок поглядела я на
моих голубушек. И им-то повеселее здесь будет; дома-то они все одни да одни — поневоле одурь возьмет, подруг нет, повеселиться хочется, а
не с кем… Здесь Фленушка, Марьюшка… И вы, сударыня,
не оставите их своей лаской… Напишите в самом
деле, Марья Гавриловна. Уж как я вам за то благодарна буду, уж как благодарна!
— Мало ли что старики смолоду творят, а детям
не велят?.. — сказал Алексей. — То, золотая
моя,
дело было давнишнее,
дело позабытое… Случись-ка что — вспомнит разве он про себя с Аксиньей Захаровной?..
— Худых
дел у меня
не затеяно, — отвечал Алексей, — а тайных дум, тайных страхов довольно… Что тебе поведаю, — продолжал он, становясь перед Пантелеем, — никто доселе
не знает.
Не говаривал я про свои тайные страхи ни попу на духу, ни отцу с матерью, ни другу, ни брату, ни родной сестре… Тебе все скажу… Как на ладонке раскрою… Разговори ты меня, Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю великому. Ты много на свете живешь, много видал, еще больше того от людей слыхал… Исцели
мою скорбь душевную.
— Горе
мое, мамынька, великое, беда
моя неизбывная!..
Не выплакать того горя до смерти!.. А я-то все одна да одна,
не с кем
разделить моего горя-беды… Ну и полегчало маленько на сердце… Фленушку увижу, хоть с ней чуточку развею печали
мои.
— А в раздачу сиротам на каждый двор по рублю… Каждой сестре, пришедшей в
день сей из скудных обителей, по рублю… Прихожим христолюбцам, кто нужду имеет, по рублю… И та раздача
не из обительской казны, а от
моего недостоинства… Раздавать будет мать Таифа… А ты, матушка Таифа, прими, кроме того, двести рублей в раздачу по нашей святой обители.
— Что ж… По
моему рассуждению,
дело не худое… Порочить нельзя, — сказала Манефа. — Дай только Бог, чтоб христианству было на пользу.
— Какие теперь
дела! — со вздохом молвил Патап Максимыч. — На ум ничего нейдет… Это
мой приказчик — посылал его кой-куда, сегодня воротился. Да и слушать
не могу его теперь — после.
— Нет, Марья Гавриловна,
не требуется, — отвечал Патап Максимыч. — Признаться, думаю сократить дела-то… И стар становлюсь, и утехи
моей не стало… Параше с Груней после меня довольно останется… Будет чем отца помянуть… Зачем больше копить?.. Один тлен, суета!..
— Как
не сделают? — возразила Марья Гавриловна. — Про Иргиз поминали вы, а в Казани я знаю купчиху одну, Замошникова пó муже была. Овдовевши, что
мое же
дело, поехала она на Иргиз погостить. Там в Покровском монастыре игуменья, матушка Надежда, коли слыхали, теткой доводилась ей…
—
Не больно далече отсюда, — сказал Сергей Андреич. — У меня на пароходах. Возьму тебя, Алексей Трифоныч, со всяким
моим удовольствием, если только Патап Максимыч отпишет, что расстался с тобой добрым порядком. А без его решенья принять тебя на службу мне нельзя… Сам знаешь, он ведь мне заместо отца… Вот и попрошу я по этому
делу его родительского благословенья, навеки нерушимого, — добродушно подсмеялся Колышкин.
Нарочно спрашивал я письмом Марью Гавриловну,
не пожелает ли к тому
делу приставить известного мне надежного человека, да такого, что я бы ручаться готов со всяким
моим удовольствием; да тут вышла неудача.
— Молви, лебедка, матери: пущай, мол, тятька-то на нову токарню денег у меня перехватит. Для тебя,
моя разлапушка, рад я радехонек жизнью решиться,
не то чтобы деньгами твоему родителю помочь… Деньги что?.. Плевое
дело; а мне как вам
не пособить?.. Поговори матери-то, Паранюшка… И сам бы снес я, сколько надо, Трифону Михайлычу, да знаешь, что меня он
не жалует… Молви, а ты молви матери-то, она у вас добрая, я от всего своего усердия.
— И то правда, — согласился голова, — без нашей, значит, подписи поверить казначею никак невозможно… Тенетнику-то давеча что летало!.. — задумался он. — Опять же мошка!.. Такого
дня во все лето
не бывало! Нет уж, как ни верти, придется до той недели обождать, — решительно сказал Алексею. — И рад бы радехонек… Со всяким бы
моим удовольствием, да сам видишь, какое
дело подошло…
— Пустых речей говорить тебе
не приходится, — отрезал тысячник. —
Не со вчерашнего
дня хлеб-соль водим. Знаешь
мой обычай — задурят гости да вздумают супротив хозяйского хотенья со двора долой, найдется у меня запор на ворота… И рад бы полетел, да крылья подпешены [Подпешить — сделать птицу пешею посредством обрезки крыльев.]. Попусту разговаривать нечего: сиди да гости, а насчет отъезда из головы выкинь.
А Марье Гавриловне с каждым
днем хуже да хуже. От еды, от питья ее отвадило, от сна отбило, а думка каждую ночь мокрехонька… Беззаветная, горячая любовь к своей «сударыне»
не дает Тане покою ни
днем, ни ночью. «Перемогу страхи-ужасы, — подумала она, — на себя грех сойму, на свою голову сворочу силу демонскую, а
не дам хилеть да болеть
моей милой сударыне. Пойду в Елфимово — что будет, то и будь».
—
Не в одеже
дело, милый ты
мой, а в душе, — сказала она, ласкаясь к нему. — Люби только меня,
не разлюбливай, во всем другом делай, как знаешь.
— О чем же это ты?.. Милая!.. — уговаривал ее Алексей. — Что ж это ты в самом
деле?.. Как
не стыдно!.. Полно, голубонька, перестань,
моя ясынька!.. Ну, пожалуй. Для тебя я на все согласен… Хоть в самый же Петров
день обвенчаемся… Только как же это будет у нас?.. Здесь, стало быть, придется, в этих горенках свадьбу-то играть?
—
Не про деньги говорю, про родительское благословенье, — горячо заговорил Сергей Андреич. — Аль забыл, что благословенье отчее домы чад утверждает, аль
не помнишь, коль хулен оставивый отца и на сколь проклят от Господа раздражаяй матерь свою?.. Нехорошо, Алексей Трифоныч, — нехорошо!.. Бог покарает тебя!..
Мое дело сторона, а стерпеть
не могу, говорю тебе по любви, по правде: нехорошо делаешь, больно нехорошо.
— Так-то оно так, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Но ведь сам ты
не хуже
моего знаешь, что насчет этого в Писании сказано: «Честен сосуд сребрян, честней того сосуд позлащенный». А премудрый приточник [Писатель притчей, царь Соломон.] что говорит? «Мужа тихо любит Господь, суету же
дел его скончает…» Подумай-ка об этом…
— Мать Юдифа во всем со мной согласна, а за ней и все Улангерски обители пойдут, — сказала Манефа. — А коли сказать тебе, друг
мой, откровенно, сама-то я сильно еще колеблюсь… Ни на что решиться
не могу… Ум раздвоенный, а
дело великое!.. Колеблюсь!.. Себя-то бы вечно
не погубить, да и других бы в напасть
не ввести.
— Этого, друг
мой,
не говори. Далеко
не повсюду, — возразила Манефа. — Который народ посерее, тот об австрийских и слышать
не хочет, новшеств страшится… И в самом
деле, как подумаешь: ни мало ни много двести лет
не было епископского чина, и вдруг ни с того ни с сего архиереи явились… Сумнительно народу-то, Василий Борисыч… Боятся, опасаются… Души бы
не погубить, спасенья
не лишиться бы!..
— Ах, Фленушка, Фленушка! Как же я без тебя исстрадалась!.. — с жаром и нежною лаской заговорила Манефа, гладя ее по голове. — Чуяло
мое сердце, что у вас недоброе что-то идет!.. И когда разгорелся пожар, чего-то, чего я
не передумала, глядя на дымные небеса… Радость ты
моя!.. Кажется, если б что случилось,
дня не пережила бы… Измучилась, исстрадалась я дó смерти.
— За любовь благодарим покорно, Петр Степаныч, за доброе ваше слово, — с полным поклоном сказала мать Таисея. — Да вот что,
мои дорогие, за хлопотами да за службой путем-то я с вами еще
не побеседовала, письма-то едва прочитать удосужилась…
Не зайдете ль ко мне в келью чайку испить — потолковали б о делах-то…
— Двадцать два года ровнехонько, — подтвердил Самоквасов. — Изо
дня в
день двадцать два года… И как в большой пожар у нас дом горел, как ни пытались мы тогда из подвала его вывести —
не пошел… «Пущай, — говорит, — за
мои грехи живой сгорю, а из затвора
не выйду». Ну, подвал-от со сводами, окна с железными ставнями — вживе остался,
не погорел…
— У нас в семье, как помню себя, завсегда говорили, что никого из бедных людей волосом он
не обидел и как, бывало, ни встретит нищего аль убогого, всегда подаст милостыню и накажет за рабу Божию Анну молиться — это
мою прабабушку так звали — да за раба Божия Гордея убиенного — это дедушку нашего, сына-то своего, что вгорячах грешным
делом укокошил… говорят еще у нас в семье, что и в разбой-от пошел он с горя по жене, с великого озлобленья на неведомых людей, что ее загубили.
— Невмоготу было, матушка, истинно невмоготу, — сдержанно и величаво ответила Манефа. — Поверь слову
моему, мать Таисея,
не в силах была добрести до тебя… Через великую силу и по келье брожу… А сколько еще хлопот к послезавтраму!.. И то с ума нейдет, о чем будем мы на Петров
день соборовать… И о том гребтится, матушка, хорошенько бы гостей-то угостить, упокоить бы… А Таифушки нет, в отлучке… Без нее как без рук… Да тут и беспокойство было еще — наши-то богомолки ведь чуть
не сгорели в лесу.