— Осень — осенью, Троица — Троицей, а теперь само по себе…
Не в счет, не в уряд… Сказано: хочу, и делу конец — толковать попусту нечего, — прибавил он, возвыся несколько голос.
Неточные совпадения
Он ведет
счет срубленным деревьям, натесанным брусьям, он же наблюдает, чтобы кто
не отстал от других
в работе,
не вздумал бы жить чужим топором, тянуть даровщину…
Но этот
счет в толк
не пошел, потому, говорил Захар, что зимушняя зима была сиротская, хвилеватая [Хвилеватая — мокрая, дождливая и вьюжная.], а нонешняя — морозная да ветреная.
— Хозяйские деньги завсегда надо особь держать, — молвил Трифон. — Никогда своих денег с чужими
не мешай — с толку можешь сбиться. Вот так, — прибавил он, отсчитав восемьсот рублей и завернув их
в особую бумажку. — Деньги
не малые — по нашему деревенскому
счету, по старине то есть, две тысячи восемьсот… Да… Ну а это твои? — спросил он, указывая на восемь четвертных.
— Когда бы прогнал, денег бы
не дал, долгов
не скостил бы [Скостил — сложил с костей долой (на
счетах), то же, что похерил, уничтожил, сквитал.], —
в сильном смущеньи отвечал отцу Алексей. — Сам видел, батюшка, какую сумму препоручил он мне.
— На твой
счет? — с доброй улыбкой отозвался Колышкин. — На твой
счет, Алексей Трифоныч, крестный такой ответ написал, что
не всякий отец про сына родного такой напишет. Да вот письмо. Читай сам, а я сейчас ворочусь, надо приказанье
в конторе отдать.
— Уж и подлинно чудеса, матушка… Святы твои слова — «чудеса»!.. Да уж такие чудеса, что волосы дыбом… Все, матушка, диву дались и наши, и по другим обителям… Хоть она и важного роду, хоть и богатая, а, кажись бы, непригоже ей было так уезжать…
Не была
в счету сестер обительских, а все ж
в честной обители житие провождала. Нехорошо, нехорошо она это сделала — надо б и стыда хоть маленько иметь, — пересыпала свою речь добродушная мать Виринея.
Там сыновья, да племянник, да приказчики молодые, а Татьянушка,
не в осужденье будь сказано, слабенька на этот
счет…
— А вот как, — молвила Никитишна. — Вы, девицы, хоть
не родные сестрицы, зато все красавицы. И вас
не три, а целых семь вкруг меня сидит — Груню
в счет не кладу, отстала от стаи девичьей, стала мужней женой, своя у ней заботушка… Вот и сидите вы теперь, девицы,
в высоком терему, у косящата окна, а под тем окном Иван-царевич на коне сидит… Так, что ли?
— По чести надо рассчитаться, почтеннейший Патап Максимыч, — сказал он ему. — Процентов на вексель мы
не причли-с… Двенадцать годовых, сами знаете, меньше
не водится. А что от вас я лишком получил, лошаденок
в тот же
счет ставлю — по мóему
счету ровно столько же стоит. Значит, мы с вами
в полном расчете.
— Тоже дело нашел, — лениво и презрительно отозвался староста. — На это дело ночь есть… Иди, иди, кто ж тебя держит. А только как начнем работать, тебя не будет, то нонешняй день
не в счет. Возьму любого босяка. А сколько он наколотит кавунов, — тоже с тебя… Не думал я, Платонов, про тебя, что ты такой кобель…
— Ты о грехе не толкуй, старая, — с усмешкой заметила она, — не первый он, чай, на твоей душе и не последний, так один
не в счет… У тебя снадобье-то есть?
Неточные совпадения
Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули
в конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на
счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих
не о том, чтобы
не делать дурного, а о том, чтобы только
не говорили, что они делают дурное.
Он увидел на месте, что приказчик был баба и дурак со всеми качествами дрянного приказчика, то есть вел аккуратно
счет кур и яиц, пряжи и полотна, приносимых бабами, но
не знал ни бельмеса
в уборке хлеба и посевах, а
в прибавленье ко всему подозревал мужиков
в покушенье на жизнь свою.
Друзья, которые завтра меня забудут или, хуже, возведут на мой
счет Бог знает какие небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться надо мною, чтоб
не возбудить
в нем ревности к усопшему, — Бог с ними!
— То есть вы этим выражаете, что я хлопочу
в свой карман.
Не беспокойтесь, Родион Романович, если б я хлопотал
в свою выгоду, то
не стал бы так прямо высказываться,
не дурак же ведь я совсем. На этот
счет открою вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что был сам жертвой. Ну так знайте же, что никакой я теперь любви
не ощущаю, н-никакой, так что мне самому даже странно это, потому что я ведь действительно нечто ощущал…
Особенно же раздражил его хозяин квартиры, нанятой им
в видах скорой женитьбы и отделываемой на собственный
счет: этот хозяин, какой-то разбогатевший немецкий ремесленник, ни за что
не соглашался нарушить только что совершенный контракт и требовал полной прописанной
в контракте неустойки, несмотря на то, что Петр Петрович возвращал ему квартиру почти заново отделанную.