Неточные совпадения
По нашим местам, думаю я, Никифору в жизнь
не справиться, славы много; одно то, что «
волком» был; все знают его вдоль и поперек, ни от кого веры нет ему на полушку.
Какую хочешь праведную жизнь веди, все его «
волком» зовут, и ни один порядочный мужик на двор его
не пустит.
Как у нашего
волкаИсколочены бока,
Его били, колотили,
Еле жива отпустили.
А вот
волка ведут,
Что Микешкой зовут.
У! у! у!
Микешке
волкуБудет на холку!
У! у! у!
Не за то
волка бьют,
Что сер родился,
А за то
волка бьют,
Что барана съел.
Он коровушку зарезал,
Свинье горло перегрыз.
Ой ты,
волк!
Серый
волк!
Микешкина рожа
На
волка похожа.
Тащи
волка живьем,
Колоти его дубьем.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел, что хоть сейчас картину писать с него. Усевшись на стуле у окна, близ хозяина, глаз
не сводил он с него и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он на Настю, а после того
не смотрел и в ту сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу
Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу перед иконами, поклонившись всем на обе стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
Но Патапа Максимыча бесшабашный
Волк не на шутку боялся.
Смолк Яким Прохорыч. Жадно все его слушали,
не исключая и
Волка. Правда, раза два задумывал он под шумок к графинам пробраться, но, заметив следившего за ним Алексея, как ни в чем
не бывало повертывал назад и возвращался на покинутое место.
Алексей проснулся из забытья. Все время сидел он, опустя глаза в землю и
не слыша, что вокруг его говорится… Золото, только золото на уме у него… Услышав хозяйское слово и увидя Никифора, встал. «
Волк» повернул назад и, как ни в чем
не бывало, с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода в боковушку. И как же ругался он сам про себя.
—
Не побрезгуйте, Данило Тихоныч, деревенской хлебом-солью… Чем богаты, тем и рады… Просим
не прогневаться,
не взыскать на убогом нашем угощенье… Чем Бог послал! Ведь мы мужики серые, необтесанные, городским порядкам
не обвыкли… Наше дело лесное, живем с
волками да медведями… Да потчуй, жена, чего молчишь, дорогих гостей
не потчуешь?
— Сучьев нарубим, костры зажжем,
волки не подойдут: всякий зверь боится огня.
В самом деле,
волки никак
не смели близко подойти к огню, хоть их, голодных, и сильно тянуло к лошадям, а пожалуй, и к людям.
А
волки все близятся, было их до пятидесяти, коли
не больше. Смелость зверей росла с каждой минутой:
не дальше как в трех саженях сидели они вокруг костров, щелкали зубами и завывали. Лошади давно покинули торбы с лакомым овсом, жались в кучу и, прядая ушами, тревожно озирались. У Патапа Максимыча зуб на зуб
не попадал; везде и всегда бесстрашный, он дрожал, как в лихорадке. Растолкали Дюкова, тот потянулся к своей лисьей шубе, зевнул во всю сласть и, оглянувшись, промолвил с невозмутимым спокойствием...
Завыли звери, но когда Стуколов, схватив чуть
не саженную пылающую лапу, бросился с нею вперед,
волки порскнули вдаль, и через несколько минут их
не было слышно.
— Дерево-то пускай его Божье, а волки-то чьи? — возразил Патап Максимыч. — Как мы заночевали в лесу, набежало проклятого зверья видимо-невидимо — чуть
не сожрали: каленый нож им в бок. Только огнем и оборонились.
— Да,
волки теперь гуляют — ихня пора, — молвил дядя Онуфрий, — Господь им эту пору указал…
Не одним людям, а всякой твари сказал он: «Раститеся и множитесь». Да… ихня пора… — И потом, немного помолчав, прибавил: — Значит, вы
не в коренном лесу заночевали, а где-нибудь на рамени. Серый в теперешнюю пору в лесах
не держится, больше в поле норовит, теперь ему в лесу голодно. Беспременно на рамени ночевали, недалече от селенья. К нам-то с какой стороны подъехали?
— Вот тебе и матка! — крикнул Патап Максимыч. — Пятьдесят верст крюку, да на придачу
волки чуть
не распластали!.. Эх ты, голова, Яким Прохорыч, право, голова!..
Не в пример лучше по-вчерашнему с
волками ночевать, чем быть на совете нечестивых…
— А нешто
не ты? — наступая на него, закричал Алексей. — Шкура-то у меня, а целовальник налицо… Ах ты,
волк этакой, прямо
волк!..
— Вот и отогрелся, — молвил он. — Налей-ка еще, Настенька. А знаешь ли, старуха? Ведь меня на Львов день
волки чуть
не заели?
— Совсем было поели и лошадей и нас всех, — сказал Патап Максимыч. — Сродясь столь великой стаи
не видывал. Лесом ехали, и набралось этого зверья видимо-невидимо,
не одна сотня, поди, набежала. Мы на месте стали… Вперед ехать страшно — разорвут… А
волки кругом так и рыщут, так и прядают, да сядут перед нами и, глядя на нас, зубами так и щелкают… Думалось, совсем конец пришел…
— Да, съели б меня
волки, некому бы и гостинцев из городу вам привезти, — через несколько минут ласково молвил Патап Максимыч. — Девки!.. Тащите чемодан, что с медными гвоздями… Живей у меня…
Не то осерчаю и гостинцев
не дам.
В заднем углу стон раздался. Оглянулся Патап Максимыч — а там с лестовкой в руках стоит на молитве Микешка
Волк. Слезы ручьями текут по багровому лицу его. С того дня как заболела Настя, перестал он пить и, забившись в уголок моленной, почти
не выходил из нее.
И видели они, что возле Настиной могилки, понурив голову и роняя слезы, сидит дядя Никифор. То был уж
не вечно пьяный, буйный, оборванный Микешка
Волк, но тихий, молчаливый горюн, каждый Божий день молившийся и плакавший над племянницыной могилой. Исхудал он, пожелтел, голову седина пробивать стала, но глаза у него были
не прежние мутные — умом, тоской, благодушьем светились. Когда вокруг могилы стали набираться званые и незваные поминальщики, тихо отошел он в сторонку.
—
Волка бояться — от белки бежать, — сказал Патап Максимыч. —
Не ты первый,
не ты будешь и последний… Знаешь пословицу: «Смелому горох хлебать, робкому пустых щей
не видать»? Бояться надо отпетому дураку да непостоянному человеку, а ты
не из таковских. У тебя дело из рук
не вывалится… Вот хоть бы вечор про Коновалова помянул… Что б тебе, делом занявшись, другим Коноваловым стать?.. Сколько б тысяч народу за тебя день и ночь Богу молили!..
— Вспомянуть бы вам, отцы, матери, вспомянуть бы вам лета древние и старых преподобных отец!.. Почитать бы вам письма Аввакума священномученика, иже с самим
волком Никоном мужески брань сотворил… Вельми похваляет он самовольное сожжение за Христа и за древлее благочестие… Сам сый в Пустозерске сожженный, благословляет он великим благословением себя и обители свои сожигать, да
не будем яты врагом нечестивым!.. Тако глаголет: «Блажен извол сей о Господе!.. Самовольнии мученицы Христови!..»
Неточные совпадения
Встает заря во мгле холодной; // На нивах шум работ умолк; // С своей волчихою голодной // Выходит на дорогу
волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит — и путник осторожный // Несется в гору во весь дух; // На утренней заре пастух //
Не гонит уж коров из хлева, // И в час полуденный в кружок // Их
не зовет его рожок; // В избушке распевая, дева // Прядет, и, зимних друг ночей, // Трещит лучинка перед ней.
Огонь потух; едва золою // Подернут уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется пар, и теплотой // Камин чуть дышит. Дым из трубок // В трубу уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. // Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою той, что названа // Пора меж
волка и собаки, // А почему,
не вижу я.) // Теперь беседуют друзья:
Вот вам от слова в слово он: // «Как скоро
Волк у стада забуянит, // И обижать он Овцу станет, // То
Волка тут властна Овца, //
Не разбираючи лица, // Схватить за шиворот и в суд тотчас представить, // В соседний лес иль в бор».
Но так как о
Волках худой на свете толк, // И
не сказали бы, что смотрит Лев на лицы, // То велено звериный весь народ // Созвать на общий сход,
Что
волки жадны, всякий знает: //
Волк, евши, никогда // Костей
не разбирает.