Юность моя, юность во мне ощутилась,
В разум приходила, слезно говорила:
«Кто добра не хочет, кто худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада — силы моей мало,
Сижу
на коне я, а конь не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в руках нету.
По горам по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает, ум мой потребляет,
Вне ума бываю, творю что, не знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не знаю, как быти, как коня смирити...
— А вот как, — молвила Никитишна. — Вы, девицы, хоть не родные сестрицы, зато все красавицы. И вас не три, а целых семь вкруг меня сидит — Груню в счет не кладу, отстала от стаи девичьей, стала мужней женой, своя у ней заботушка… Вот и сидите вы теперь, девицы, в высоком терему, у косящата окна, а под тем окном Иван-царевич
на коне сидит… Так, что ли?
Неточные совпадения
Стары старухи и пожилые бабы домовничали; с молитвой клали они мелом кресты над дверьми и над окнами ради отогнания нечистого и такую думу держали: «Батюшка Микола милостливый, как бы к утрею-то оттеплело, да туман бы пал
на святую Ердань, хлебушка бы тогда вдоволь нам уродилось!» Мужики вкруг лошадей возились: известно, кто в крещенский сочельник у
коня копыта почистит: у того
конь весь год не будет хромать и не случится с ним иной болести.
— Не надо, Авдеюшка, дорога знакомая, — отвечал Патап Максимыч, — а ты вот, голубчик, коней-то
на двор пусти да сенца им брось. Здорова ль Никитишна?
— Нет, кумушка, до утра у тебя не останусь, — сказал Патап Максимыч. — Я к тебе всего
на часок и
коней отпрягать не велел. В город еду. Завтра к утру надо быть там беспременно.
— Эту самую, — сказал Артемий. — Когда атаман воротился
на Русскую землю, привез он ту пушку с жеребьями да с ядрами в наши леса и зарыл ее в большой зимнице меж
Коня и Жеребенка. Записи такие есть.
— Нестаточное дело, Патап Максимыч, — молвил он. — Покажи мне пегого
коня, чтоб одной масти был, тогда разве поверю, что
на Ветлуге нашлось золото.
— Бережно-недолжно, друг ты мой любезный, — сказал
на то Колышкин. — Опасливого
коня и зверь не берет, так-то…
— Вот дураки-то!.. К кому забрались!.. Как куры в ощип и попали… Это не Трифон Лохматый, у того и
кони не в призоре, да и в клеть хоть
на тройке въезжай.
Брякнули бубенчики
на улице, заржали
кони у ворот Лохматого. Подкатила ко двору пара лихих саврасок Алексеевых.
— А
на другой день после того, как гость-от от нее уехал, за конями-то, знаешь, глядим мы, пошла она, этак перед самыми вечернями, разгуляться за околицу…
Привели шестерик
коней жирных, раскормленных донельзя, лоснится и блестит
на них гладкая шерсть, ровно маслом вымазал их Дементий.
Скитницы лошадям овса не жалеют, при малой работе
на хорошем корму толстеют
кони и жиреют не хуже своих хозяек.
И над Голиндухиной могилкой справили обычную службу и над нею пропели канон и кутьей да блинами помин сотворили. Дальше гуськом по тонким кладкам пошли и вышли
на дорогу, где их ожидали терзаемые оводом
кони.
Взятая в полон черемиса поведала васильгородцам: оттого-де они побежали, что перед ними
на белом
коне явился страшный видом чернец и пламенным копием их, врагов имени Христова, поражал немилостиво.
Таково веселье
на братчинах спокон веку водилось… «Как все
на пиру напивалися, как все
на пиру наедалися, и все
на пиру пьяны-веселы, все
на пиру порасхвастаются, который хвастает добрым
конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится отцом с матерью, а безумный похвастает молодой женой… А и будет день ко вечеру, от малого до старого начинают робята боротися, а в ином кругу
на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного начинается драка великая» [Былина о Ваське Буслаеве.].
На обительских праздниках не хвастали гости по-старинному, не хвалились ни добрым
конем, ни казной золотой, ни отцом с матерью, ни женой молодой, не заводили кулачных боев, не слушали гудцов-скоморохов.
А по малом времени раскормленные, жирные
кони легкой рысцой стали подвозить в Комаров уемистые повозки, нагруженные пуховиками и подушками,
на них возлежали тучные матери и дебелые девицы-келейницы.
Ни о чем не думая, ни о чем не помышляя, сам после не помнил, как сошел Василий Борисыч с игуменьина крыльца. Тихонько, чуть слышно, останавливаясь
на каждом шагу, прошел он к часовне и сел
на широких ступенях паперти. Все уже спало в обители, лишь в работницкой избе
на конном дворе светился огонек да в келейных стаях там и сям мерцали лампадки. То обительские трудники, убрав
коней и задав им корму, сидели за ужином, да благочестивые матери, стоя перед иконами, справляли келейное правило.
— Десять человек по три целковых — тридцать, — стал считать Федор, — два ведра — десять,
на закуску пятишницу — значит, всего сорок пять, за
коней пятьдесят. Клади сотенну кругом, тем и делу шабаш.
Проходил Самоквасов по городку вплоть дó вечера и уж думал
на другой день квартиры искать в деревнях подгородных, но ему и тут удалой ямщик пригодился. Только вышел он поутру
на улицу, Федор Афанасьич тут как тут — усталых, взмыленных
коней проваживает… Окликал его Петр Степаныч.
— Лошадей!.. Погоню!.. — перебегая из горницы в горницу и взмахивая железным коромыслом, неистово кричал Патап Максимыч. — Лошадей седлать!.. Всех работников
на́
конь!.. Во все деревни послать!.. Сбить весь народ!..
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются
кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, //
На дровнях обновляет путь; // Его лошадка, снег почуя, // Плетется рысью как-нибудь; // Бразды пушистые взрывая, // Летит кибитка удалая; // Ямщик сидит
на облучке // В тулупе, в красном кушаке. // Вот бегает дворовый мальчик, // В салазки жучку посадив, // Себя в
коня преобразив; // Шалун уж заморозил пальчик: // Ему и больно и смешно, // А мать грозит ему в окно…
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы
на аршин загрязнут, // Лишь
на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого
коня.
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь
на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, //
Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Еще амуры, черти, змеи //
На сцене скачут и шумят; // Еще усталые лакеи //
На шубах у подъезда спят; // Еще не перестали топать, // Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать; // Еще снаружи и внутри // Везде блистают фонари; // Еще, прозябнув, бьются
кони, // Наскуча упряжью своей, // И кучера, вокруг огней, // Бранят господ и бьют в ладони: // А уж Онегин вышел вон; // Домой одеться едет он.