Здесь любо-дорого посмотреть на крестьянина, у самого последнего бедняка изба большая, крепкая, просторная,
на боку не лежит, ветром ее не продувает, зимой она не промерзает, крыта дранью, топится по-белому, дров пали сколько хочешь; у каждого хозяина чисто, опрятно, и все прибрано по-хорошему…
Неточные совпадения
Как у нашего волка
Исколочены
бока,
Его били, колотили,
Еле жива отпустили.
А вот волка ведут,
Что Микешкой зовут.
У! у! у!
Микешке волку
Будет
на холку!
У! у! у!
Не за то волка бьют,
Что сер родился,
А за то волка бьют,
Что барана съел.
Он коровушку зарезал,
Свинье горло перегрыз.
Ой ты, волк!
Серый волк!
Микешкина рожа
На волка похожа.
Тащи волка живьем,
Колоти его дубьем.
— Зачем в штанах, Аксинья Захаровна? — отвечал Михайло Данилыч, удивленный словами будущей тещи. — Платье для того особое шьют, длинное, с хвостом аршина
на два. А
на коней
боком садятся.
Но тут вдруг ему вспомнились рассказы Снежковых про дочерей Стужина. И мерещится Патапу Максимычу, что Михайло Данилыч оголил Настю чуть не до пояса, посадил
боком на лошадь и возит по московским улицам… Народ бежит, дивуется… Срам-от, срам-от какой… А Настасья плачет, убивается, неохота позор принимать… А делать ей нечего: муж того хочет, а муж голова.
Верхом, с хвостом,
боком на лошади по Сокольникам рыщут, ровно шуты какие, скоморохи!..
Кто потянулся, кто поежился, кто, глянув заспанными глазами
на старшого, опять зажмурился и повернулся
на другой
бок.
— Ладно, — отозвался Дюков, взял деньги, сунул в карман и, повернувшись
на другой
бок, захрапел пуще прежнего.
— А вот я гребень-то из донца выну да бока-то тебе наломаю, так ты у меня не то что козой, коровой заревешь… С глаз моих долой, бесстыжая!.. Чтобы духом твоим в келарне не пахло!.. Чтобы глаза мои
на тебя, бесстыжую девчонку, не глядели!..
— А видишь ли, матушка, — сказал Пантелей, — третьего дня, ходивши целый день по хозяйству, зашел я в сумерки в подклет и прилег
на полати. Заснул… только меня ровно кто в
бок толкнул — слышу разговоры. Рядом тут приказчикова боковуша. Слышу, там говорят, а сами впотьмах… Слышу Стуколова голос и Патапа Максимыча, Дюков тут же был, только молчал все, и Алексей тут же. Ну и наслышался я, матушка.
Меж тем спавший в оленевской кибитке московский певец проснулся. Отворотил он
бок кожаного фартука, глядит — место незнакомое, лошади отложены, людей ни души. Живого только и есть что жирная корова, улегшаяся
на солнцепеке, да высокий голландский петух, окруженный курами всех возможных пород. Склонив голову набок, скитский горлопан стоял
на одной ножке и гордо поглядывал то
на одну, то
на другую подругу жизни.
С другого
бока сидят за чаем старик с двумя помоложе, разговор идет у них об óтправке к Калужской пристани только что купленной им
на пермских ладьях соли.
А меж тем старики да молодые люди женатые, глядя
на писаря в беседах девичьих, то и дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски дела вершать. И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда
на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да и парни-то не лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной ночью домой с девичьих су́прядок. Право слово, так».
Воззрился
на нее преподобный, а бесовский-от собор и ну его под
бок и ну разжигать.
Капитан подпер
бока руками и, склонясь немножко
на сторону, ровным голосом, но с усмешкой сказал Алексею, подмигивая стоявшим
на набережной...
— Справим завтра каноны над пеплом отца Варлаама, над могилками отца Илии и матушки Феклы, — продолжала Фленушка. — От Улáнгера эти места под
боком. А послезавтра поглядим, что будет. Опасно станет в лесу — в Улáнгере останемся, не будет опасности, через Полóмы
на почтову дорогу выедем — а там уж вплоть до Китежа нет сплошных лесов, бояться нечего.
— Наших-то кстати сюда принесло… Я их за
бока… Завтра ж пусть едут к попу уговариваться… Нам с тобой в скиту век свековать — так хоть
на чужую свадебку полюбуемся!.. Аль не свенчать ли заодно и тебя с черномазым саратовцем?
— Надо попробовать, — молвила Фленушка. — Тут ведь удальство нужно. А не то и невесту у тебя отобьют, и
бокам на придачу достанется…
Щи с бараниной, ватрушки, бараний
бок с кашей — обычные яства
на петровском обеде.
А меньшая сестра говорит: «Я ни ткать, ни прясть не горазда, а когда б
на мне Иван-царевич женился, народила б я ему сынов-соколов: во лбу солнце,
на затылке месяц, по
бокам часты звезды, пó локоть руки в красном золоте, по колена ноги в чистом сéребре…»
— Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает приближаться, давай бог ноги! Я не таков. Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно. — Он повернулся
на бок. — Эге! вон молодец муравей тащит полумертвую муху. Тащи ее, брат, тащи! Не смотри на то, что она упирается, пользуйся тем, что ты, в качестве животного, имеешь право не признавать чувства сострадания, не то что наш брат, самоломанный!
Неточные совпадения
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей
на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину и, взбивши ее с обоих
боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним и прежде просуши их перед огнем, как делывали покойнику барину, а после перетри и выколоти хорошенько.
Боком сидел он
на дрожках, занявши собою все дрожки.
— Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину бараньего
бока к себе
на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до последней косточки.
— Правда, с такой дороги и очень нужно отдохнуть. Вот здесь и расположитесь, батюшка,
на этом диване. Эй, Фетинья, принеси перину, подушки и простыню. Какое-то время послал Бог: гром такой — у меня всю ночь горела свеча перед образом. Эх, отец мой, да у тебя-то, как у борова, вся спина и
бок в грязи! где так изволил засалиться?
Фрак, казалось, был сшит еще лучше штанов: ни морщинки, все
бока обтянул, выгнулся
на перехвате, показавши весь его перегиб.