Неточные совпадения
Канонница с хозяйскими дочерьми вышла. Аксинья Захаровна
мыла и прибирала чашки. Патап Максимыч зачал ходить взад и вперед по горнице, заложив
руки за спину.
— Не пойду, — отрывисто, с сердцем молвил Трифон и нахмурился. — И не говори ты мне, старуха, про этого мироеда, — прибавил он, возвысив голос, — не вороти ты душу
мою… От него, от паскудного, весь мир сохнет. Знаться с писарями мне не
рука.
— Ох, родная ты
моя, — говорила она Никитишне, садясь на стул и опуская
руки, — моченьки
моей не стало, совсем измучилась…
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала
мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
— Да ты, крестнинька, от себя это спрашиваешь? — сложив накрест
руки и нахмурив брови, спросила Настя. — Аль, может, тятенька велел тебе мысли
мои выведывать?
— Без ее согласья, известно, нельзя дело сладить, — отвечал Патап Максимыч. — Потому хоша она мне и дочка, а все ж не родная. Будь Настасья постарше да не крестная тебе дочь, я бы разговаривать не стал, сейчас бы с тобой по
рукам, потому она детище
мое — куда хочу, туда и дену. А с Груней надо поговорить. Поговорить, что ли?
— Ах, Фленушка,
моя Фленушка! — страстным, почти незнакомым дотоле Фленушке голосом воскликнула Манефа и крепко обвила
руками шею девушки. — Родная ты
моя!.. Голубушка!.. Как бы знала ты да ведала!..
— Покушай ушицы-то, любезненькой ты
мой, — угощал отец Михаил Патапа Максимыча, — стерлядки, кажись, ничего себе, подходящие, — говорил он, кладя в тарелку дорогому гостю два огромных звена янтарной стерляди и налимьи печенки. — За ночь нарочно гонял на Ветлугу к ловцам. От нас ведь
рукой подать, верст двадцать. Заходят и в нашу Усту стерлядки, да не часто… Расстегайчиков к ушице-то!.. Кушайте, гости дорогие.
— Деньги подай, — протягивая
руку, сказал Стуколов. — Для того и хворым прикинулся я, для того и остался здесь, чтобы кровные денежки
мои не пропали… Триста целковых!..
— И в
руки такую дрянь не возьму, — отвечал паломник. — Погляди-ка на орла-то — хорош вышел, нечего сказать!.. Курица, не орел, да еще одно крыло меньше другого…
Мой совет: спусти-ка ты до греха весь пятирублевый струмент в Усту, кое место поглубже. Право…
— Не уйдут!.. Нет, с
моей уды карасям не сорваться!.. Шалишь, кума, — не с той ноги плясать пошла, — говорил Патап Максимыч, ходя по комнате и потирая
руки. — С меня не разживутся!.. Да нет, ты то посуди, Сергей Андреич, живу я, слава тебе Господи, и дела веду не первый год… А они со мной ровно с малым ребенком вздумали шутки шутить!.. Я ж им отшучу!..
— Настенька!.. Золотая
моя!.. За что гневаешься?.. Пожалей ты меня, горького… Тошнехонько!.. Хоть
руки на себя наложить!..
— Настенька!.. Друг ты
мой сердечный!.. — умоляющим голосом заговорил Алексей, взяв за
руку девушку. — Какое ты слово опять молвила!.. Я-то тебя не люблю?.. Отдай, отдай ленту да колечко, отдай назад,
моя ясынька, солнышко
мое ненаглядное… Я не люблю?.. Да я за тебя в огонь и в воду пойду…
—
Руки вымой, — настаивала Аксинья Захаровна. — Сейчас
мой… При мне — чтоб я видела!.. Настасья! Принеси отцу
руки мыть.
Юность
моя, юность во мне ощутилась,
В разум приходила, слезно говорила:
«Кто добра не хочет, кто худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада — силы
моей мало,
Сижу на коне я, а конь не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в
руках нету.
По горам по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает, ум
мой потребляет,
Вне ума бываю, творю что, не знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не знаю, как быти, как коня смирити...
— Господи! Господи!.. — закрывая лицо
руками и снопом повалясь на лавку, завопил Патап Максимыч. — Голубонька ты
моя!.. Настенька!.. Настя! Светик ты
мой!.. Умильная ты
моя!
— Ох ты, добрый
мой!.. Ох ты, радошный! — полными белыми
руками обвивая шею писаря и жарко целуя его, говорила Параня. — Тятька зло тебе мыслит, а ты ему добром хочешь платить… Какой же ты славный, Карпушенька!
— То лоцманово дело, батюшка, — сказал Алексей. — Ему знать мели-перекаты,
мое дело за порядком смотреть да все оберегать, кладь ли, людей ли… Опять же хозяйские деньги на
руки, за нагрузкой смотреть, за выгрузкой.
— Плохо
мое здоровье, матушка, — отвечала вдовушка, облокотясь на стол и медленно склоняя на
руку бледное лицо свое.
— Невмоготу было, матушка, истинно невмоготу, — сдержанно и величаво ответила Манефа. — Поверь слову
моему, мать Таисея, не в силах была добрести до тебя… Через великую силу и по келье брожу… А сколько еще хлопот к послезавтраму!.. И то с ума нейдет, о чем будем мы на Петров день соборовать… И о том гребтится, матушка, хорошенько бы гостей-то угостить, упокоить бы… А Таифушки нет, в отлучке… Без нее как без
рук… Да тут и беспокойство было еще — наши-то богомолки ведь чуть не сгорели в лесу.
— Сама знаешь чего!.. Не впервой говорить!.. — молящим голосом сказал Самоквасов. — Иссушила ты меня, Фленушка!.. Жизни стал не рад!.. Чего тебе еще?.. Теперь же и колода у меня свалилась — прадед покончился, — теперь у меня свой капитал; из дядиных
рук больше не буду смотреть… Согласись же? Фленушка!.. Дорогая
моя!.. Ненаглядное
мое солнышко!..
Изми мя из
рук врагов
моих!..
— Знаешь что, Васенька? — сказал ему Семен Петрович. — По
моему рассужденью, лучше б тебе как можно скорей повенчаться с Прасковьей Патаповной… Ей-Богу!.. Вот бы покаместь я не уехал да Самоквасов Петр Степаныч здесь… Валяй, Васютка, женись!.. Мы бы тебе помогли самокрутку сыграть… Живой бы
рукой все обладили… После бы век не знал, как и благодарить нас… Право, подумай-ка, Васенька!
— Не была б я самовольная, жила бы покорливо, почитала бы мужа, как крест на голове, и все по хозяйству справляла б, как следует… А попался б на горе-несчастье непутный какой и заел бы век
мой, зла ему не помыслила б, слова супротивного ему не молвила бы… А не стало бы силы терпеть, сама б на себя
руки я наложила.
На Василье Борисыче лица не было. Безгласен, чуть не бездыханен, медленными шагами подвигался он к Самоквасову, идя об
руку с саратовским приятелем. Поблекшие и посиневшие губы его трепетно шептали: «Исчезоша яко дым дние
моя… от гласа воздыхания
моего прильпе кость
моя плоти
моей, уподобихся неясыти пустынному, бых яко вран нощный на нырищи…» Бежать бы, но сильна, крепка
рука саратовца — не увéрнешься, да и бежать-то уж некогда.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, //
Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
Смеркалось; на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной
рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, // На стекла хладные дыша, // Задумавшись,
моя душа, // Прелестным пальчиком писала // На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая
моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя
мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя
мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою
рукой.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас,
мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит в ее
руке; // Облатка розовая сохнет // На воспаленном языке. // К плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась // С ее прелестного плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, //
Моей Татьяне всё равно.