Неточные совпадения
Долгое
время, около ста лет, Комаровский скит на Каменном Вражке был незнаменитым скитом. В год
московской чумы и зачала старообрядских кладбищ в Москве — Рогожского и Преображенского [1771 год.] — зачалась слава скита Комаровского. В том году пришли на Каменный Вражек Игнатий Потемкин, Иона Курносый и Манефа Старая.
В самое то
время наши
московские соборне уложили особого для Российской державы епископа получить, потому что в Австрии смуты да войны настали.
— В прежни годы обо всех делах и не столь важных с Рогожского к нам в леса за известие посылали, советовались с нами, а ноне из памяти нас, убогих, выкинули, — укоряла Манефа
московского посла. — В четыре-то года можно бы, кажись, избрать
время хоть одно письмецо написать…
— Нечего делать, — пожав плечами, ответил Василий Борисыч и будто случайно кинул задорный взор на Устинью Московку. А у той во
время разговора
московского посла с игуменьей лицо не раз багрецом подергивало. Чтобы скрыть смущенье, то и дело наклонялась она над скамьей, поставленной у перегородки, и мешкотно поправляла съехавшие с места полавошники.
За поминальным обедом беседы не ведутся: пьют, едят во славу Божию в строгом молчаньи. Лишь изредка удельный голова вполголоса перекидывался отрывистыми словами с Иваном Григорьичем, да Фленушка шептала что-то на ухо Параше, лукаво поглядывая на Василья Борисыча. Кое-что и она подметила на кладбище и еще ране того, в Комарове во
время дорожных сборов, кой-что про Парашу
московскому послу рассказала.
— «И по всем хорошим и богатым домам его весьма похваляют, и всей Москве то архипастырство приятно. А насчет нашей святыни, что ты мне препоручила, — всю ее в Москве до безмятежных
времен на хранение предала: строгановских писем иконы да книг, филаретовский «Требник», «Маргарит» острожский, «Апостол»
московский первопечатный…»
А до того
времени общения с
московскими христианами не разрывать и находиться с ними по-прежнему в любови и согласии, также и прочих городов с нашими христианами, которые приимут Антония, пребывать в единении…
Пуще всего почаевские переводы [Переводом у старообрядцев называется новая перепечатка богослужебных книг: слово в слово, буква в букву со старопечатными
московской печати
времен первых пяти патриархов.
Неужто во столько
времени ваши
московские не могли изобрать
времени, чтоб о столь великом деле во всей подробности известными сделать нас?..
— Браниться не бранились, а вчерашнее оченно мне оскорбительно, — ответил
московский посол. — Сами посудите, Патап Максимыч, ведь я на матушку Манефу, как на каменну стену, надеялся. Сколько
времени она делом тянула и все
время в надежде держала меня. Я и в Москву в таком роде писал. А как пришло
время, матушка и в сторону. В дураки меня посадила.
— И ныне, как подумаю я о таких ваших обстоятельствах, — продолжал
московский посланник, — согласен я с вами, матушка, что не
время теперь вам думать об архиепископе. Пронесется гроза — другое дело, а теперь точно нельзя. За австрийской иерархией наблюдают строго, а если узнают, что вы соглашаетесь, пожалуй, еще хуже чего бы не вышло.
— Вот, Ирина Павловна, — начал он, — вот то несчастье, которое меня… поразило, которое я должен бы был предвидеть и избежать, если б, как и тогда, как в то
московское время, я не попал тотчас в водоворот.
Он сидел немножко боком на кресле подле графини, поправляя правою рукой чистейшую, облитую перчатку на левой, говорил с особенным, утонченным поджатием губ об увеселениях высшего петербургского света и с кроткою насмешливостью вспоминал о прежних
московских временах и московских знакомых.
Неточные совпадения
Она любила Ричардсона // Не потому, чтобы прочла, // Не потому, чтоб Грандисона // Она Ловласу предпочла; // Но в старину княжна Алина, // Ее
московская кузина, // Твердила часто ей об них. // В то
время был еще жених // Ее супруг, но по неволе; // Она вздыхала о другом, // Который сердцем и умом // Ей нравился гораздо боле: // Сей Грандисон был славный франт, // Игрок и гвардии сержант.
«Да, это с железной дороги», — подумал он, — самое
время московского поезда…
Степан Аркадьич, как к всегда, не праздно проводил
время в Петербурге. В Петербурге, кроме дел: развода сестры и места, ему, как и всегда, нужно было освежиться, как он говорил, после
московской затхлости.
И Вронскому и Анне
московская жизнь в жару и пыли, когда солнце светило уже не по-весеннему, а по-летнему, и все деревья на бульварах уже давно были в листьях, и листья уже были покрыты пылью, была невыносима; но они, не переезжая в Воздвиженское, как это давно было решено, продолжали жить в опостылевшей им обоим Москве, потому что в последнее
время согласия не было между ними.
— В «Кафе де Пари», во
время ми-карем великий князь Борис Владимирович за ужином с кокотками сидел опутанный серпантином, и кокотки привязали к его уху пузырь, изображавший свинью. Вы — подумайте, дорогая моя, это — представитель царствующей династии, а? Вот как они позорят Россию! Заметьте: это рассказывал Рейнбот,
московский градоначальник.