—
Московского гостя дорогого в заднюю, — сказала Манефа, — а его, — прибавила, показывая на Алексея, — в светелку. Вели постели стлать… Пожитки ихние туда перенесть. Сейчас же.
— И не поминай, — сказала Манефа. — Тут, Василий Борисыч, немало греха и суеты бывает, — прибавила она, обращаясь к
московскому гостю. — С раннего утра на гробницу деревенских много найдет, из городу тоже наедут, всего ведь только пять верст дó городу-то… Игрища пойдут, песни, сопели, гудки… Из ружей стрельбу зачнут… А что под вечер творится — о том не леть и глаголати.
Неточные совпадения
Марья Гавриловна, купеческая вдова из богатого
московского дома, своим коштом жившая в Манефиной обители и всеми уважаемая за богатство и строгую жизнь, не поехала в
гости к Чапуриным.
Зашли разговоры о том, о сем, и Гаврила Маркелыч с удовольствием узнал, что
гость его в самом деле сын
московского богача Масляникова.
Немало
гостей съехалось, и все шло обычной чередой: пели девушки свадебные песни, величали жениха с невестою, величали родителей, сваха плясала, дружка балагурил, молодежь веселилась, а рядом в особой комнате почетные
гости сидели, пуншевали, в трынку [Трынка — карточная игра, в старину была из «подкаретных» (кучера под каретами игрывали), но впоследствии очень полюбилась купечеству, особенно
московскому.
—
Гостя московского, распевалу, — отвечал Родион, слезая с козел и витаясь [Витаться — здороваться, подавая друг другу руку.] с Дементием. — Спит, — промолвил он, заглянув под фартук. — Умаялся, сердечный…
Там
гостям рады, туда уж успели дохнуть, что
московские желают своего епископа, и по письмам Стуколова скорехонько занялись того попа Егора в архиереи поставить…
Правду говорил удельный голова Алексею: раньше трех ден Патап Максимыч
гостей не пустил. И кум Иван Григорьич с Груней, и Михайло Васильич с Ариной Васильевной, и матушка Манефа с келейницами, и
московский посол Василий Борисыч волей-неволей
гостили у него три дня и три ночи.
Город ли то Кидиш, что во дни стародавние от «поганой рати» спасен был Ильей Муромцем, славный ли город Пóкидыш, куда ездил богатырь Суровец Суздалец гостить-пировать у ласкового князя Михайлы Ефимонтьевича, не отсюда ль ветлужский князь Никита Байборода чинил набеги на земли
московские, пробираясь лесами до Соли Галицкой, — молчат преданья [Былины об Илье Муромце и про Суровца Суздальца.
Смерть хотелось попасть в их беседу Василью Борисычу, но с ними идти было ему никак невозможно —
московскому послу за трапезой почетным
гостем сидеть, не с красотками беседовать, нужные речи с игуменьями да старицами вести.
Как-то после одной из первых репетиций устроился общий завтрак в саду, которым мы чествовали
московских гостей и на котором присутствовал завсегдатай театра, местный адвокат, не раз удачно выступавший в столичных судах, большой поклонник Малого театра и член Московского артистического кружка. Его речь имела за столом огромный успех. Он начал так:
Наслушавшись от заезжего
московского гостя о страстях московских, зная из грамотки своего родственника о трагической смерти бояр Обносковых, он основательно опасался, что гонец с грамоткой от него к казненным царским лиходеям попадет в застенок и пропадет, как говорится, ни за грош, ни за денежку, ни за медную пуговицу, да кроме того, и его, Строганова, может постигнуть царская опала за сношения с лиходеями.
После трапезы, к которой был приглашен и приезжий
московский гость, царь начал шутить с своими любимцами, приказывая то и дело наполнять их чаши, как и чашу князя Василия, дорогим фряжским вином.
Неточные совпадения
Самгин вспомнил, что с месяц тому назад он читал в пошлом «
Московском листке» скандальную заметку о студенте с фамилией, скрытой под буквой Т. Студент обвинял горничную дома свиданий в краже у него денег, но свидетели обвиняемой показали, что она всю эту ночь до утра играла роль не горничной, а клиентки дома, была занята с другим
гостем и потому — истец ошибается, он даже не мог видеть ее. Заметка была озаглавлена: «Ошибка ученого».
От думы они поехали на Соборную площадь, а потом на главную
Московскую улицу. Летом здесь стояла непролазная грязь, как и на главных улицах, не говоря уже о предместьях, как Теребиловка, Дрекольная, Ерзовка и Сибирка. Миновали зеленый кафедральный собор, старый гостиный двор и остановились у какого-то двухэтажного каменного дома. Хозяином оказался Голяшкин. Он каждого
гостя встречал внизу, подхватывал под руку, поднимал наверх и передавал с рук на руки жене, испитой болезненной женщине с испуганным лицом.
Минул час обеда, и загремела музыка, по трактирам запели хоры
московских песенников родные песни; бешено заголосили и завизжали цыгане, на разные лады повели заморские песни шведки, тирольки и разодетые в пух и прах арфистки, щедро рассыпая заманчивые улыбки каждому «
гостю», особенно восточным человекам.
Давно ли все старообрядство почитало его за вели́ка человека, давно ли в самых богатых
московских домах бывал он дорогим, желанным
гостем, давно ль везде, куда ни являлся, не знали, как ему угодить и как доставить все нужное в его обиходной жизни, и вдруг — стал посмешищем…
— Садитесь-ка к столику, Дарья Сергевна, да чайку плесните дорогому
гостю. Подвинь-ка, Дунюшка, крендельки-то сюда и баранки сюда же. Аль, может быть,
московского калача желаете? — ласково говорил Смолокуров, усаживая Петра Степаныча.