Неточные совпадения
— Эту тошноту мы вылечим, — говорил Патап Максимыч, ласково приглаживая у дочери волосы. — Не плачь, радость скажу. Не хотел говорить до поры до времени, да уж, так и быть, скажу теперь. Жениха жди, Настасья Патаповна. Прикатит к
матери на именины… Слышишь?.. Славный такой,
молодой да здоровенный, а богач какой!.. Из первых… Будешь в славе, в почете жить, во всяком удовольствии… Чего молчишь?.. Рада?..
Вся деревня сбежится смотреть, как
молодые, поклонясь в землю, лежат, не шелохнувшись, ниц перед отцом, перед
матерью, выпрашивая прощенья, а отец с
матерью ругают их ругательски и клянут, и ногами в головы пихают, а после того и колотить примутся: отец плетью,
мать сковородником.
— Хорошая невеста, — продолжал свое Чапурин. — Настоящая
мать будет твоим сиротам… Добрая, разумная. И жена будет хорошая и хозяйка добрая. Да к тому ж не из бедных — тысяч тридцать приданого теперь получай да после родителей столько же, коли не больше, получишь. Девка
молодая, из себя красавица писаная… А уж добра как, как детей твоих любит: не всякая, братец,
мать любит так свое детище.
В Царьград я один воротился,
молодые трудники все до единого пошли в
мать сыру-землю…
Свезет, сдаст кому следует, а на деньги, что получил от честных
матерей, городецких пряников накупит, жемков, орехов и продает их скитским белицам да
молодым богомольцам.
— Домового закармливать, — бойко отвечала красивая, пышущая здоровьем и силой Марьюшка, головщица правого клироса, после Фленушки первая баловница всей обители. На руках ее носили и старые
матери и
молодые белицы за чудный голос. Подобного ему не было по всем скитам керженским, чернораменским.
— Что ж, матушка, дело
молодое — шутки да смехи еще на уме… Судьбы Господь не посылает ли? — умильно спросила
мать Евсталия. — Женишка не приискали ль родители-то?
— Про это что говорить, — молвила Машина
мать. — Только уж не прогневайтесь, Макар Тихоныч, старый
молодому не ровня, наше с вами время прошло.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой день похорон писала к брату и
матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала
молодая вдова, как и где лучше жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа...
— Слушай-ка, что я скажу тебе, — положив руку на плечо Алексея и зорко глядя ему в глаза, молвил Патап Максимыч. — Человек ты
молодой, будут у тебя другой отец, другая
мать… Их-то станешь ли любить?.. Об них-то станешь ли так же промышлять, будешь ли покоить их и почитать по закону Божьему?..
— Очень приятно, — ответил Василий Борисыч, а черные глазки его так и разбежались по
молодым, цветущим здоровьем белицам, со всех сторон окружившим его и
мать Назарету.
Сжавшись в кучку,
матери держались в сторонке. Рассевшись в тени меж деревьев, поминали они преподобного отца Софонтия привезенными из обителей яствами и приглашали знакомых разделить с ними трапезу. Отказов не было, и вскоре больше полутораста человек, разделясь на отдельные кучки, в строгом молчаньи ели и пили во славу Божию и на помин души отца Софонтия… Деревенские парни и горожане обступили келейниц и, взглядывая на
молодых старочек и на пригоженьких белиц, отпускали им разные шуточки.
Вот впереди других идет сухопарая невысокого роста старушка с умным лицом и добродушным взором живых голубых глаз. Опираясь на посох, идет она не скоро, но споро, твердой, легкой поступью и оставляет за собой ряды дорожных скитниц. Бодрую старицу сопровождают четыре иноки́ни, такие же, как и она, постные, такие же степенные.
Молодых с ними не было, да очень
молодых в их скиту и не держали… То была шарпанская игуменья,
мать Августа, с сестрами. Обогнав ряды келейниц, подошла к ней Фленушка.
С раннего детства наслушался он от отца с
матерью и от степенных мужиков своей деревни, что все эти трактиры и харчевни заведены
молодым людям на пагубу, что там с утра до ночи идет безобразное пьянство и буйный разгул, что там всякого, кто ни войдет туда, тотчас обокрадут и обопьют, а иной раз и отколотят ни за́ что ни прó что, а так, здорово живешь.
Приехала из Ярославля к
матери Александре сродница — девица
молодая, купеческого роду, хороших родителей дочь, воспитана по-доброму, в чистоте и страхе Господне, из себя такая красавица, что на редкость.
Уехала Манефа в Осиповку, и в обители стало тихо и пусто. Не суетятся
матери вкруг игуменьиной «стаи» в ожиданье Манефиных распорядков по хозяйству, не раздается веселых криков Фленушки; все почти
молодые белицы на сорочины уехали, остались пожилые старицы да с утра до ночи копавшиеся в огороде чернорабочие трудницы. Хоть Марье Гавриловне давно уже постыла обитель и на думах ее было не обительское, однако ж и ей стало скучней и грустней против прежнего, когда вокруг нее все затихло.
Всей душой, всем сердцем открылась знахарке Марья Гавриловна и услыхала не сухие поученья, как от
матери Манефы, а слова живого участия, освежившие взволнованную душу
молодой вдовы.
И все молчат… А хмелевая ночка темней да темней, а в дышащем истомой и негой воздухе тише да тише. Ни звуков, ни голосов — все стихло, заснуло… Стопами неслышными безмолвно, невидимо развеселый Ярило ступает по Матери-Сырой Земле, тихонько веет он яровыми колосьями и алыми цветами, распаляет-разжигает кровь
молодую, туманит головы, сладкое забытье наводит…
Запасливые домовитые хозяйки, старые и
молодые, советуются, в каком месте какие целебные травы в купальские ночи брать: где череду от золотухи, где шалфей от горловой скорби, где мать-мачеху, где зверобой, ромашку и девясил…
— Спаси Христос,
матери; спасибо, девицы… Всех на добром слове благодарю покорно, — с малым поклоном ответила Таисея, встала и пошла из келарни. Сойдя с крыльца, увидала она
молодых людей, что кланялись с Манефиными богомольцами…
Для
молодых нет того лучше примера, как старых
матерей за провинности строго началить.
Таково веселье на братчинах спокон веку водилось… «Как все на пиру напивалися, как все на пиру наедалися, и все на пиру пьяны-веселы, все на пиру порасхвастаются, который хвастает добрым конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится отцом с
матерью, а безумный похвастает
молодой женой… А и будет день ко вечеру, от малого до старого начинают робята боротися, а в ином кругу на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного начинается драка великая» [Былина о Ваське Буслаеве.].
На обительских праздниках не хвастали гости по-старинному, не хвалились ни добрым конем, ни казной золотой, ни отцом с
матерью, ни женой
молодой, не заводили кулачных боев, не слушали гудцов-скоморохов.
— Посуда-то чем провинилась? Ах вы, озорники, озорники! Ну, да уж не диви бы на вас,
молодых, старики-то, старики-то туда же! Чем бы унимать
молодых, а они сами! — говорила
мать Таисея.
— Ой ты, бáловник, бáловник! — усмехнулась
мать Таисея. — Не любишь старух-то, все бы тебе
молодых! Эй, вправду, пора бы тебе хорошую женушку взять, ты же, кажись, мотоват, а мотоват да не женат, себе же в наклад. Женишься, так на жену-то глядючи, улыбнешься, а холостым живучи, на себя только одного глядя, всплачешься.
Накануне Казанской
мать Манефа с уставщицей Аркадией и с двумя соборными старицами в Шарпан поехала. Старшею в обители осталась
мать Виринея, игуменскую келью Манефа на Фленушку покинула, но для виду, не остались бы
молодые девицы без призора старших, соборную старицу Никанору благословила у себя домовничать.
— Раскусил-таки! — усмехнулся Колышкин. — Да, молодец!.. Из
молодых, да ранний!.. Я, признать, радехонек, что ты вовремя с ним распутался… Ненадежный парень — рано ли, поздно ли в шапку тебе наклал бы… И спит и видит скору наживу… Ради ее отца с
матерью не помилует… Неладный человек!
За веселым хохотом ни
матери, ни белицы не слыхали, что возле лужайки, где сидели они, вдруг захрустели в перелеске сухие сучья валежника, зашуршали раздвигаемые кусты можжевельника и
молодой осиновой поросли.
Неточные совпадения
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И
мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все время болезни, этот «расторопный
молодой человек», как назвала его, в тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
Нужно, чтобы он речами своими разодрал на части мое сердце, чтобы горькая моя участь была еще горше, чтобы еще жалче было мне моей
молодой жизни, чтобы еще страшнее казалась мне смерть моя и чтобы еще больше, умирая, попрекала я тебя, свирепая судьба моя, и тебя — прости мое прегрешение, — Святая Божья
Матерь!
— Вот еще что выдумал! — говорила
мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя
молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!
— Старуха 80 лет, жена его, была кормилицею
матери своего
молодого барина; его была нянькою и имела надзирание за домом до самого того часа, как выведена на сие торжище.
— То есть как тебе сказать… Стой, стой в углу! — обратилась она к Маше, которая, увидав чуть заметную улыбку на лице
матери, повернулась было. — Светское мнение было бы то, что он ведет себя, как ведут себя все
молодые люди. Il fait lа сour à une jeune et jolie femme, [Он ухаживает зa
молодой и красивой женщиной,] a муж светский должен быть только польщен этим.