Неточные совпадения
Настя с Парашей, воротясь к отцу, к матери, расположились в светлицах своих, а разукрасить их отец не поскупился. Вечерком, как они убрались, пришел к дочерям Патап Максимыч поглядеть на их новоселье и взял рукописную
тетрадку, лежавшую у Насти на столике. Тут были «Стихи об Иоасафе царевиче», «Об Алексее Божьем человеке», «Древян гроб сосновый» и рядом с этой пса́льмой «Похвала пустыне». Она начиналась словами...
Поморщился Патап Максимыч, сунул
тетрадку в карман и, ни слова не сказав дочерям, пошел в свою горницу. Говорит жене...
Снабдил нас игумен деньгами на дорогу, дал для памяти
тетрадки, как и где искать благочестных архиереев…
— Согласился владыко-митрополит, — отвечал Василий Борисыч. — Другого епископа перед Великим постом нынешнего года поставил, нарек его Владимирским, Софрона же ограничил одним Симбирском… Вот и устав новоучрежденной Владимирской архиепископии, — прибавил он, вынимая из кармана
тетрадку и подавая ее Манефе.
— Довольно-таки, матушка, — ответил он. — Сызмальства охоту имел к ним — кои на память выучил, кои списал на бумагу… Да вот искушение!.. тетрадку-то не захватил с собою… А много в ней таких песен.
Держа
тетрадку, унылым, гнусливым голосом читает он нараспев.
— А ты, раба Христова, послушай, что прочитаю, тогда и узнаешь, какими способами невидимый град Китеж возможно узрети… — молвил старик и, вынув из-за пазухи ветхую
тетрадку, стал читать по ней...
— А ты вот слушай-ка еще, — молвил он ей, перевернувши в
тетрадке два-три листочка: — «Аще кто нераздвоенным умом и несумненною верою обещается и пойдет к невидимому граду тому, не поведав ни отцу с матерью, ни сестрам с братиями, ни всему своему роду-племени, — таковому человеку откроет Господь и град Китеж, и святых, в нем пребывающих».
Вынул
тетрадку старичок и, не развертывая, стал говорить...
И поднял высоко
тетрадку…
И, подав Фелицате невеликую рукописную
тетрадку, показала ей место.
Неточные совпадения
Он посмотрел на меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и начал рыться в чемодане; вот он вынул одну
тетрадку и бросил ее с презрением на землю; потом другая, третья и десятая имели ту же участь: в его досаде было что-то детское; мне стало смешно и жалко…
Покойник отец твой два раза отсылал в журналы — сначала стихи (у меня и
тетрадка хранится, я тебе когда-нибудь покажу), а потом уж и целую повесть (я сама выпросила, чтоб он дал мне переписать), и уж как мы молились оба, чтобы приняли, — не приняли!
Дальше той строки, под которой учитель, задавая урок, проводил ногтем черту, он не заглядывал, расспросов никаких ему не делал и пояснений не требовал. Он довольствовался тем, что написано в
тетрадке, и докучливого любопытства не обнаруживал, даже когда и не все понимал, что слушал и учил.
— Ну, еще кому? — говорил Илья Ильич, отталкивая с досадой замасленные
тетрадки.
Зачем же все эти
тетрадки, на которые изведешь пропасть бумаги, времени и чернил? Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь лет затворничества, все строгости, взыскания, сиденье и томленье над уроками, запрет бегать, шалить, веселиться, когда еще не все кончено?