Неточные совпадения
— Куда ж ему в зятья
к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я сам видел; был ведь я в тех
местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять
к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой женой, да еще с такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
— Да помереть мне, с
места не вставши, коли такого дельца я не состряпаю, — весело вскрикнула Фленушка. — А ты, Настенька, как Алешка придет
к тебе, — прибавила она, садясь на кровать возле Насти, — говори с ним умненько да хорошенько, парня не запугивай… Смотри, не обидь его… И без того чуть жив ходит.
Прежде ночь переночевать
места не было, а теперь, что называется, не грело, не горело, а вдруг осветило: все в родню лезут, на житье
к себе манят.
Ходили потом слухи, будто он
к матерям в скиты лыжи навострил, там в стару веру перешел, и что матери потом спровадили его в надежное
место:
к своим, за Дунай.
Затем, сказав Аксинье Захаровне что-то про ужин, отправилась Никитишна
к своему
месту в стряпущую.
— В годы взял. В приказчики. На
место Савельича
к заведенью и
к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
Вскочила с
места Аксинья Захаровна и, подойдя
к брату, схватила его за рукав.
— Не исправник ли, чтоб ему пусто было, аль не становой ли? — с досадой сказал Патап Максимыч, вставая с
места и направляясь
к двери. — Вот уж, поистине, незваный гость хуже татарина.
Смолк Яким Прохорыч. Жадно все его слушали, не исключая и Волка. Правда, раза два задумывал он под шумок
к графинам пробраться, но, заметив следившего за ним Алексея, как ни в чем не бывало повертывал назад и возвращался на покинутое
место.
Кажется, как
к нашим
местам бы да такие воды, каждый бы нищий тысячником в один год сделался.
Перед Господом Богом свидетельствую вам и всех вас совершенно заверяю, — прибавил, вставая с
места и подходя
к иконам, паломник, — истинна древлеправославная австрийская иерархия, нет в ней ни едина порока!
— Не по себе Яким дерево клонит, — отвечал сватам Чапурин. — Бог даст, сыщем зятя почище его. Наш товар вам не
к руке, в ином
месте поищите.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим
местам искать, так много девиц не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что не обыкла
к вашим городским порядкам.
— Ветлуга-то велика. Ты скажи, которо
место, — приставал
к паломнику Патап Максимыч.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. — Чего теперь под снегом увидишь? Надо ведь землю копать, на дне малых речонок смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне и примемся за работу, а еще лучше ехать около Петрова дня, земля
к тому времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним
местам.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца и Ветлуги еще лесует [Ходить в лес на работу, деревья ронить.] по несколько топоров с деревни, но дальше за Ветлугу,
к Вятской стороне, и на север, за Лапшангу, лесники ни ногой, кроме тех
мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку, то есть весна и лето.].
— А как же, — отвечал Артемий. — Есть клады, самим Господом положенные, — те даются человеку, кого Бог благословит… А где, в котором
месте, те Божьи клады положены, никому не ведомо. Кому Господь захочет богатство даровать, тому тайну свою и откроет. А иные клады людьми положены, и
к ним приставлена темная сила. Об этих кладах записи есть: там прописано, где клад зарыт, каким видом является и каким зароком положен… Эти клады страшные…
— Слышишь? — обратился
к нему Патап Максимыч. — Про золотой песок парень-от сказывал. На Ветлуге, дескать, подлинно есть такие
места.
Приди
к нему в обеденный час хоть самый последний кочегар — честь ему и
место, хоть тут губернатор сиди.
Под именем «канонниц», или «читалок», скитские артели отправляли в Москву и другие города молодых белиц
к богатым одноверцам «стоять негасимую свечу», то есть день и ночь читать псалтырь по покойникам, «на
месте их преставления», и учить грамоте малолетних детей в домах «христолюбивых благодетелей».
— Хворает, матушка, другой день с
места не встает, — подхватила София, — горло перехватило, и сама вся ровно в огне горит. Мать Виринея и бузиной ее, и малиной, и шалфеем, и кочанной капусты
к голове ей прикладывала, мало облегчило.
К Пасхе Манефа воротилась в Комаров с дорогой гостьей. Марье Гавриловне скитское житье приятным показалось. И немудрено: все ей угождали, все старались предупредить малейшее ее желанье. Не привыкшая
к свободной жизни, она отдыхала душой. Летом купила в соседнем городке на своз деревянный дом, поставила его на обительском
месте, убрала, разукрасила и по первому зимнему пути перевезла из Москвы в Комаров все свое имущество.
— И толкуют, слышь, они, матушка, как добывать золотые деньги… И снаряды у них припасены уж на то… Да все Ветлугу поминают, все Ветлугу… А на Ветлуге те плутовские деньги только и работают… По тамошним
местам самый корень этих монетчиков.
К ним-то и собираются ехать. Жалеючи Патапа Максимыча, Пантелей про это мне за великую тайну сказал, чтобы, кроме тебя, матушка, никому я не открывала… Сам чуть не плачет… Молви, говорит, Христа ради, матушке, не отведет ли она братца от такого паскудного дела…
— Да я все про Настю. Сказывала я тебе, что надо ее беспременно окрутить с Алешкой… Твоего саратовца в поезжане возьмем — кулаки у него здоровенные… Да мало ль будет хлопот, мало ль
к чему пригодится. Мой анафема
к тому же времени в здешних
местах объявится. Надо всем заодно делать. Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы сарафаны, то и помни.
— Тешь свой обычай, смейся, Настасья Патаповна, а я говорю дело, — переминаясь на
месте, сказал Алексей. — Без родительского благословения мне тебя взять не приходится… А как сунусь
к нему свататься?.. Ведь от него погибель… Пришел бы я
к нему не голышом, а брякнул бы золотой казной, другие б речи тогда от него услыхал…
— Постой ты у меня, кабацкая затычина!.. Я те упеку в добро
место!.. — кричал Алексей. — Я затем и
к хозяйке шел, чтоб про новые твои проказы ей доложить… Кто пегу-то кобылу в Кошелевском перелеске зарезал?.. Кто кобылью шкуру в захлыстинском кабаке заложил?.. А?..
Кто барсучью шерсть носит, в того человека дьявол на
место робости злобу
к людям вселяет.
— Маркела и пошлем, — решил Патап Максимыч. — Ступайте, однако, вы по
местам, — прибавил он, обращаясь
к жене и дочерям.
Кончились простины. Из дома вынесли гроб на холстах и, поставив на черный «одёр» [Носилки, на которых носят покойников. За Волгой, особенно между старообрядцами, носить покойников до кладбища на холстах или же возить на лошадях почитается грехом.], понесли на плечах. До кладбища было версты две, несли переменяясь, но Никифор как стал
к племяннице под правое плечо, так и шел до могилы, никому не уступая
места.
Только что отобедали, раздача даров началась. Сначала в горницах заменявшая
место сестры Параша раздала оставшиеся после покойницы наряды Фленушке, Марьюшке, крылошанкам и некоторым деревенским девицам. А затем вместе с отцом, матерью и почетными гостями вышла она на улицу. На десяти больших подносах вынесли за Парашей дары. Устинья стала возле нее, и одна, без вопленниц, пропела
к людям «причет...
Батюшка отец Игнатий обещался ему здешний народ приговаривать на новы
места идти, и великий боярин Потемкин с тем словом
к царице возил его, и она, матушка, с отцом Игнатием разговор держала, про здешнее положенье расспрашивала и
к руке своей царской старца Божия допустила.
Там и настроим мы домов
к одному
месту…
Вдруг, ни с того ни с сего, вскочила она с
места, живым огнем сверкнули глаза ее, и, подскочив
к Василью Борисычу, изо всей силы хлопнула его по плечу.
Заслушалась Манефа пения, просидела в келарне до самой вечерней трапéзы. В урочный час Виринея с приспешницами ужину собрала, и Манефа сама сидеть за трапезой пожелала… Когда яства были расставлены, все расселись по
местам, а чередная канонница подошла
к игуменье за благословением начать от Пролога чтение, Василий Борисыч сказал Манефе...
— И откуда такую песню занес ты
к нам, Василий Борисыч? — с умилением сказала она. — Слушаешь, не наслушаешься… Будь каменный, и у того душа жалостью растопится… Где, в каких
местах научился ты?
— «
К сему же внидет в люди безверие и ненависть, реть, ротьба [Реть — ссора, вражда. Ротьба — клятва, а также заклятье, вроде «лопни мои глаза», «провалиться мне на сем
месте» и пр.], пиянство и хищение изменят времена и закон, и беззаконнующий завет наведут с прелестию и осквернят священные применения всех оных святых древних действ, и устыдятся креста Христова на себе носити».
— Тебе бы того старца напоить, накормить и всем упокоить, — сказала она, — а пустых речей с ним не заводить… Да, друг, — немного помолчав, сказала Манефа, обращаясь
к Василью Борисычу, — недолго, недолго пожить нам в обителях!.. Запустеет свято
место!..
Не успели оглянуться после Радуницы, как реки в берега вошли и наступило пролетье… Еще день-два миновало, и прикатил теплый Микула с кормом [9 мая, когда поля совсем покрываются травой — кормом для скота.]. Где хлеба довольно в закромах уцелело, там
к Микулину дню брагу варят, меда ставят, братчину-микульщину справляют, но таких
мест немного. Вешнему Микуле за чарой вина больше празднуют.
— А воротишься от Софонтия, — молвила Манефа Василью Борисычу, — на пепел отца Варлаама съезди да заодно уж и
к матери Голиндухе. Сборища там бывают невеликие, соблазной от мирских человек не увидишь —
место прикровенное.
Это был первый летний сбор келейниц на одном
месте… Чинны и степенны были их встречи. По-заученному клали они друг перед другом низкие поклоны, медленно ликовались и невозмутимо спрашивали одна другую «о спасении». Разговоры велись не долгие, все спешили пешком
к гробнице Софонтия.
Трифон обратился
к божнице и положил иконам три земных поклона. Потом, сев на прежнее
место, сказал Алексею...
Прислушиваясь
к ним, Алексей смотрит бодрее, на душе у него становится спокойней, пожалуй, хоть и «спасибо» сказать дяде Елистрату, что привел его в такое
место, где умные люди бывают, где многому хорошему можно научиться.
«Надо быть, не русский, — подумал Алексей. — Вот, подумаешь, совсем чужой человек
к нам заехал, а матушка русска земля до усов его кормит… А кровному своему ни
места, ни дела!.. Ишь, каково спесиво на людей он посматривает… Ишь, как перед нехристем народ шапки-то ломит!.. Эх ты, Русь православная! Заморянину — родная мать, своим детушкам — злая мачеха!..»
— Здорово, Алексей Трофимыч… Али Трифоныч?.. Как, бишь, тебя? — ласково протягивая Лохматому жилистую руку, радушно встретил его Сергей Андреич. — Садись — гость будешь. Да ты
к нам прилаживайся… Сюда на диван…
Места хватит… Авось не подеремся!..
— Вот намедни вы спрашивали меня, Андрей Иваныч, про «старую веру». Хоть я сам старовером родился, да из отцовского дома еще малым ребенком взят. Оттого и не знаю ничего, ничего почти и не помню. Есть охота, так вот Алексея Трифоныча спросите, человек он книжный, коренной старовер,
к тому ж из-за Волги, из тех самых лесов Керженских, где теперь старая вера вот уж двести лет крепче, чем по другим
местам, держится.
—
Кáноны!.. Как не понимать!.. — ответил Алексей. — Мало ли их у нас, кано́нов-то… Сразу-то всех и келейница не всякая вспомнит… На каждый праздник свой канóн полагается, на Рождество ли Христово, на Троицу ли, на Успенье ли — всякому празднику свой… А то есть еще канóн за единоумершего, канóн за творящих милостыню… Да мало ли их… Все-то канóны разве одна матушка Манефа по нашим
местам знает, и то навряд… куда такую пропасть на памяти держать!.. По книгам их читают…
Сам бы, пожалуй,
к хорошему
месту тотчас же тебя и пристроил, потому что вижу — голова ты с мозгом, никакое дело из рук у тебя не валится, это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал, — только сам посуди, умная голова, могу ли я для тебя это сделать, коли у вас что-нибудь вышло с Патапом Максимычем?
«А что пишешь ты насчет Алексея Лохматого, что просится
к тебе на
место, и ты его прими безо всякого сумленья.
После того полагал я в Самару писать да в Хвалынь
к приятелям — слышал, что у них на пароходах есть
места, а вышло, что у тебя
к тому времени очистилось
место.
Паранька одна воротилась. Кошкой крадучись, неслышными стопами пробралась она пó мосту [Мостом называют большие холодные сени между переднею и заднею избами, в иных
местах — только пол в этих сенях.]
к чулану, где у нее с сестрой постель стояла. Как на грех скрипнула половица. Трифон услыхал и крикнул дочь.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота
к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая
к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в каких
местах, куда бы никакому автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе
к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится,
к собору,
к присутственным
местам,
к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую
к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение
места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз
к поемным
местам и разорванным плотинам — глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался дале
к пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся в поля на первые весенние работы глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на ту или другую сторону.