Неточные совпадения
Самый вздорный
человек, самый охочий до ссор и брани стихал на глазах
кроткой разумницы и потом сам на стороне говорил, что при Аграфене Петровне вздорить никак не приходится.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого,
кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было
человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у той, ни у другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.
Говорила ему после того Аксинья Захаровна: «Хоть, мол, Алексей
человек и хороший,
кроткий и тихий, да ладно ли, говорит, будет молодому парню быть у нас в приближенье?
— Нет в ней смиренья ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее посмотреть — ровно б и скромная и
кроткая, особливо при чужих
людях, опять же и сердца доброго, зато коли что не по ней — так строптива, так непокорна, что не глядела б на нее… На что отец, много-то с ним никто не сговорит, и того, сударыня, упрямством гнет под свою волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже всего.
— Был в нашей волости мужичок, Перфилом звать, Григорьич по батюшке…
человек тихий и
кроткий, жил по Боге, не то чтоб от него кому обида какая али бы что — ни-ни…
— Сама тех же мыслей держусь, — молвила Дуня. — Что красота! С лица ведь не воду пить. Богатства, слава Богу, и своего за глаза будет; да и что богатство? Сама не видела, а
люди говорят, что через золото слезы текут… Но как человека-то узнать — добрый ли он, любит ли правду? Женихи-то ведь, слышь, лукавы живут — тихим,
кротким, рассудливым всякий покажется, а после венца станет иным. Вот что мне боязно…
— Поди вот, влезь
человеку в душу-то! — сказал он, кончив рассказ. — Думал я, другого такого парня на свете-то нет:
кроткий, тихий, умный, богобоязный!.. Ан вон каков оказался!.. Истинно говорят: надо с
человеком куль соли съесть, тогда разве узнаешь, каков он есть!.. Я ль его не любил, я ли не награждал его!.. И заплатил же он мне!.. Заплатил!..
— А затем он сам себя, своею волею ограничит. Он — трус, человек, он — жадный. Он — умный, потому что трус, именно поэтому. Позвольте ему испугаться самого себя. Разрешите это, и вы получите превосходнейших,
кротких людей, дельных людей, которые немедленно сократят, свяжут сами себя и друг друга и предадут… и предадутся богу благоденственного и мирного жития…
27 июня. Его грусть принимает вид безвыходного отчаяния. В те дни после грустных разговоров являлись минуты несколько посветлее. Теперь нет. Я не знаю, что мне делать. Я изнемогаю. Много надобно было, чтоб довесть этого
кроткого человека до отчаяния, — я довела его, я не умела сохранить эту любовь. Он не верит больше словам моей любви, он гибнет. Умереть бы мне теперь… сейчас, сейчас бы умерла!
Неточные совпадения
Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич,
человек нрава
кроткого, проводивший жизнь халатным образом.
А подле гордо-стыдливой, покойной подруги спит беззаботно
человек. Он засыпает с уверенностью, проснувшись, встретить тот же
кроткий, симпатичный взгляд. И чрез двадцать, тридцать лет на свой теплый взгляд он встретил бы в глазах ее тот же
кроткий, тихо мерцающий луч симпатии. И так до гробовой доски!
Если бы кто-нибудь имел право спросить Алексея Александровича, что он думает о поведении своей жены, то
кроткий, смирный Алексей Александрович ничего не ответил бы, а очень бы рассердился на того
человека, который у него спросил бы про это.
Недели через две от этого помещика Лежёнь переехал к другому,
человеку богатому и образованному, полюбился ему за веселый и
кроткий нрав, женился на его воспитаннице, поступил на службу, вышел в дворяне, выдал свою дочь за орловского помещика Лобызаньева, отставного драгуна и стихотворца, и переселился сам на жительство в Орел.
Калиныч был
человек самого веселого, самого
кроткого нрава, беспрестанно попевал вполголоса, беззаботно поглядывал во все стороны, говорил немного в нос, улыбаясь, прищуривал свои светло-голубые глаза и часто брался рукою за свою жидкую, клиновидную бороду.