Неточные совпадения
Фленушка вышла из дому последняя, и
когда вошла в предбанник, Аксинья Захаровна с Парашей уже разделись и ушли в баню, где Матрена полки и лавки подмывала. Настя
еще раздевалась.
Сидя за чаем, а потом за ужином, битый час протолковал Патап Максимыч с Никитишной, какие припасы и напитки искупить надо. И про Настю кой-что
еще потолковали. Наконец,
когда все было переговорено и записано, Патап Максимыч поехал из Ключова, чтоб с рассветом быть в городе.
Когда у Никифора
еще деньги водились и дом
еще не пропит был, связалась она с ним и задумала вокруг него покорыстоваться.
С крещенского сочельника,
когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он
еще капли в рот не брал и работал усердно. Только работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц
еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
Да вот
еще что: коли
когда услышишь, что над тобой три раза ногой топнули, в окно гляди: птичка прилетит, ты и лови…
И Заплатин и Скорняков оказались тоже старыми приятелями Стуколова; знал он и Никифора Захарыча,
когда тот
еще только в годы входил. Дочерей Патапа Максимыча не знал Стуколов. Они родились после того, как он покинул родину. С тех пор больше двадцати пяти годов прошло, и о нем по Заволжью ни слуху ни духу не было.
В позапрошлом году, зимой, сижу я раз вечером у Семена Елизарыча, было
еще из наших человека два; сидим, про дела толкуем, а чай разливает матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, редко
когда и в люди кажется, больше все на молитве в своем мезонине пребывает.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца и Ветлуги
еще лесует [Ходить в лес на работу, деревья ронить.] по несколько топоров с деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской стороне, и на север, за Лапшангу, лесники ни ногой, кроме тех мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [
Когда деревья в соку, то есть весна и лето.].
И живут они в своей мурье месяца по три, по четыре, работая на воле от зари до зари, обедая,
когда утро
еще не забрезжило, а ужиная поздно вечером,
когда, воротясь с работы, уберут лошадей в загоне, построенном из жердей и еловых лап возле зимницы.
Паломник с утра
еще жаловался, что ему нездоровится. За обедом почти ничего не ел и вовсе не пил.
Когда отец Михаил водил Патапа Максимыча по скиту, он прилег, а теперь слабым, едва слышным голосом уверял Патапа Максимыча, что совсем разнемогся: головы не может поднять.
—
Когда это будет, про то
еще сорока на воде хвостом писала, — молвила Фленушка. — Матушка не один год
еще продумает да по всем городам письма отписывать будет, подобает, нет ли архиерею облаченье строить из шерсти. Покаместь будут рыться в книгах, дюжину подушек успеешь смастерить.
Мать София не выходила
еще из Манефиной кельи, но сироты, уж Бог их знает как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло, пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись по обители: кто на конный двор, кто в коровью избу, а кто и в келарню, дожидаться,
когда позовет их мать игуменья и велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
Когда мы виделись с вами, матушка, последний раз у Макарья в прошедшую ярмарку в лавке нашей на Стрелке, сказывал я вашей чести, чтобы вы хорошенько Богу молились, даровал бы Господь мне благое поспешение по рыбной части, так как я впервые
еще тогда в рыбную коммерцию попал и оченно боялся, чтобы мне в карман не наклали, потому что доселе все больше по подрядной части маялся, а рыба для нас было дело закрытое.
А мы с Варенькой каждый день вас поминаем, как летось гостили в вашей обители и уж так вами были обласканы, и уж так всем были удовольствованы, что остается только Богу молиться, чтоб и
еще когда сподобил в вашем честном пребывании насладиться спасительною вашею беседой.
Дочка
еще была у Гаврилы Маркелыча — детище моленое, прошеное и страстно, до безумия любимое матерью. И отец до Маши ласков бывал, редко
когда пожурит ее. Да правду сказать, и журить-то ее было не за что. Девочка росла умненькая, добрая, послушная, а из себя такая красавица, каких на свете мало родится. Заневестилась Марья Гавриловна, семнадцатый годок ей пошел, стал Гаврила Маркелыч про женихов думать-гадать.
— Из окольных, — ответила Манефа. — Нанимал в токари, да ровно он обошел его: недели, говорю, не жил — в приказчики. Парень умный, смиренный и грамотник, да все-таки разве можно человека узнать,
когда у него губы
еще не обросли? Двадцать лет с чем-нибудь… Надо бы, надо бы постарше… Да что с нашим Патапом Максимычем поделаешь, сами знаете, каков. Нравный человек — чего захочет, вынь да положь, никто перечить не смей. Вот хоть бы насчет этого Алексея…
— Нет
еще, матушка, не справлены, — ответила Таифа. —
Когда же было? Праздники…
Таким образом, одновременно справляется двое похорон: одни церковные, другие древние старорусские, веющие той стариной,
когда предки наши
еще поклонялись Облаку ходячему, потом Солнцу высокому, потом Грому Гремучему и Матери-Сырой Земле [В глубокой древности наши предки поклонялись ходячему небу или ходячему облаку — это Сварог.
Отношения к нему императора Павла объясняются тем, что Прохор ссужал его значительными суммами,
когда Павел Петрович был
еще великим князем.]
Не успели оглянуться после Радуницы, как реки в берега вошли и наступило пролетье…
Еще день-два миновало, и прикатил теплый Микула с кормом [9 мая,
когда поля совсем покрываются травой — кормом для скота.]. Где хлеба довольно в закромах уцелело, там к Микулину дню брагу варят, меда ставят, братчину-микульщину справляют, но таких мест немного. Вешнему Микуле за чарой вина больше празднуют.
— Благодетели, — ответила Манефа. — Дрябины давно нашей обители знаемы,
еще ихни родители с покойницей матушкой Екатериной знакомство водили.
Когда нашим старицам в Питере случается бывать, завсегда пристают у Никиты Васильича.
— Эку жару Господь посылает, — молвила Августа, переходя дорогу. — До полдён
еще далеко, а гляди-ка, на солнышке-то как припекает… По старым приметам, яровым бы надо хорошо уродиться… Дай-ка, Господи, благое совершение!.. Ну, что же, красавица, какие у тебя до меня тайности? — спросила она Фленушку,
когда остались они одаль от других келейниц.
Совсем смерклось,
когда старицы велели работникам лошадей запрягать. Оленевские игуменьи уехали, а мать Аркадия долго
еще оставалась у гостеприимного сродника… Искали Василья Борисыча… Кто его знает — куда запропастился… Устинью тоже не вдруг сыскать могли. Сказывала, к улангерским матерям повидаться ходила.
Пусто и безлюдно показалось ему в доме,
когда воротился он с погоста, похоронив Настю…
еще пустей,
еще безлюдней показалось ему теперь, по отъезде Алексея…
— Два ста на серебро выдал вперед до осени, до Покрова, значит. Это на одни харчи… А коль на Низ поплыву,
еще выслать обещал, — продолжал Алексей. — По осени полный расчет будет,
когда, значит, возворочусь… Опять же у меня деньги его на руках.
— Вестимо дело, надо оглядеться, — согласился Трифон. — Твое дело
еще темное, свету только что в деревне и видел… на чужой стороне поищи разума, поучись вкруг добрых людей, а там что Бог велит.
Когда рожь, тогда и мера.
И доставались бабам колотухи здоровенные… Доставались и тем, что в те поры, как сдавали Карпушку в ученье, и бабами
еще не были. Не разбирать же стать,
когда мужичьему кулаку расходиться вздумается. Пущай бабье меж собой разбираются: котора из них правая, котора виноватая.
С Морковкиным спознался,
когда тот
еще в конторе служил.
Еще больше удивился он,
когда Михайло Васильич настойчиво приказал ему писать в казначейство бумагу о выдаче трехгодового паспорта Алексею.
Когда сатана был
еще светлым ангелом и в гордыне своей восстал на Творца-Создателя, Михайло архангел согнал его с неба высокого на сыру землю.
И Василью Борисычу не сидится на месте. Радехонька была мать Юдифа знакомому уж ей московскому уставщику.
Еще когда певчая стая Манефиной обители ездила в Осиповку хоронить Настю, Василий Борисыч, оставаясь в Комарове без дела, побывал у матери Юдифы и много старался склонить ее к признанию владимирского архиепископа.
Но там зачастую находят каменные молоты, каменные топоры и кремневые наконечники стрел, — стало быть, живали тут люди
еще тогда,
когда не знали ни меди, ни железа [Г. Поливанов лет в пять собрал здесь значительное число орудий каменного периода.].
Когда ж по розыску о царевиче Алексее Петровиче княгиню Троекурову за дерзостные словеса в монастырь на безысходное житие послали, несмысленную
еще отроковицу княжну Болховскую приютил сродник ее, Степан Васильич Лопухин.
Солнце к полдням подымалось,
когда Патап Максимыч с Марком Данилычем, с удельным головой и с кумом Иваном Григорьичем в домике Марьи Гавриловны спали
еще непробудным сном… Хорошо справили они в скиту, не по скитскому обычаю, братчину-петровщину.
Хоть давно знала, что грозного гостя скитам не миновать; но
когда опасность
еще далека, она не страшна так, как в то время,
когда перед лицом прямо станет…
Говорят же, что в стары годы,
когда нашего брата на Низу
еще не было, астраханцы заместо белой рыбицы кобылятину в Новгород слали…
И
когда, грозы испугавшись, они удалились, Петр Степаныч долго
еще лежал на траве…
— А ты про одни дрожди не поминай трожды. Про то говорено и вечор и сегодня. Сказано: плюнь, и вся недолга, — говорил Патап Максимыч. — Я к тебе проститься зашел, жар посвалил, ехать пора… Смотри ж у меня, ворочай скорей, пора на Горах дела зачинать… Да
еще одно дельце есть у меня на уме… Ну, да это
еще как Господь даст…
Когда в путь?
— Ох, искушение!.. — чуть слышно проговорил Василий Борисыч. И громко промолвил: —
Когда разделаюсь, тогда и поминать не стану, а теперь нельзя умолчать, потому что
еще при том деле стою.
Петр Степаныч совсем разошелся с Фленушкой.
Еще на другой день после черствых именин,
когда привелось ему и днем и вечером подслушивать речи девичьи, улучил он времечко тайком поговорить с нею. Самоквасов был прямой человек, да и Фленушка не того десятка, чтоб издалека да обходцем можно было к ней подъезжать с намеками. Свиделись они середь бела дня в рощице, что подле кладбища росла. Встретились ненароком.
И Патапу Максимычу и Алексею было как-то неловко, тягостно.
Еще тягостней показалось им,
когда они остались с глазу на глаз. Молчали, поглядывая друг на друга.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! //
Когда бы ведала Татьяна, //
Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, //
Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.
— Я тут
еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «
Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Но уж дробит каменья молот, // И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной //
Еще есть недостаток важный; // Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно,
когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но море… // Чего ж вам более, друзья? // Благословенные края!