— Со всеми, братцы, не сговоришь, а мешкать мне не доводится, — молвил им Самоквасов. — Дело со всеми, а толковать буду с одним.
Как тебя звать? — спросил он, обращаясь к тому, что показался ему всех удалей.
Неточные совпадения
— Ладно, — молвил Патап Максимыч. — Так завтра приходи.
Как, бишь, звать-то
тебя? Алексеем, никак?
— Говорят
тебе, скажи,
как зовут?..
Как только имя его вымолвишь, так и облегчишься. Разом другая станешь.
Как же звать-то.
Как у нашего волка
Исколочены бока,
Его били, колотили,
Еле жива отпустили.
А вот волка ведут,
Что Микешкой
зовут.
У! у! у!
Микешке волку
Будет на холку!
У! у! у!
Не за то волка бьют,
Что сер родился,
А за то волка бьют,
Что барана съел.
Он коровушку зарезал,
Свинье горло перегрыз.
Ой
ты, волк!
Серый волк!
Микешкина рожа
На волка похожа.
Тащи волка живьем,
Колоти его дубьем.
— А
ты, крестный, виду не подай, что разумеешь ихнюю плутню, — сказал Колышкин. — Улещай их да умасливай, а сам мани,
как пташку на силок. Да смотри — ловки ведь мошенники-то,
как раз вьюном из рук выскользнут. Вильнут хвостом, поминай
как звали.
—
Как его
зовут, говоришь
ты? — спросил он жену.
— На другой никак день,
как ты на Ветлугу уехал, Патап Максимыч стал в Комаров с девицами сряжаться, Марья Гавриловна, купецкая вдова, коли слыхал, живет там у матушки Манефы, она
звала девиц-то погостить…
— Так
как же
тебя звать-позвать?.. Трифоныч аль Трофимыч будешь? — спрашивал Колышкин все еще торопевшего Алексея.
—
Какое брат, матушка!.. Помнишь, на Радуницу от Патапа Максимыча приказчик наезжал, еще ночевал у
тебя в светелке… Алексеем
зовут… Он самый и приезжал…
— Не твое дело,
как, — ответила Фленушка. — Слушай!.. Будет мать Августа в Шáрпан
звать на Казанскую, не езди… Обещайся, а после хворым прикинься… Матушка Манефа в Шáрпан поедет, и только она со двора, мы
тебя в церковь.
— Богородице помолился бы, чудной иконе ее поклонился бы, поглядел бы на дивную нашу святыню, — молвила Манефа. — Опять же и матушка Августа оченно
звала тебя — старица почтенная, уважить бы ее надо. Собрание же будет большое — еще бы потолковал с матерями. А впрочем,
как знаешь: свой ум в голове.
—
Как же звать-то
тебя? — спросил Самоквасов, отойдя с удалым ямщиком в сторонку.
Как по погребу бочоночек катается.
А Василий-то князь над женой надругается:
—
Ты, Прасковьюшка, разуй,
ты, Патаповна, разуй!
— Я и рада бы разуть, да не знаю,
как тя
звать, —
Поломалася княгиня, покобенилася.
Одну ножку разула — Васильюшкой назвала,
А другую-то разула — Борисычем.
С людьми же, стоящими на низших ступенях общества, он обходится еще страннее: вовсе на них не глядит и, прежде чем объяснит им свое желание или отдаст приказ, несколько раз сряду, с озабоченным и мечтательным видом, повторит: «
Как тебя зовут?.. как тебя зовут?», ударяя необыкновенно резко на первом слове «как», а остальные произнося очень быстро, что придает всей поговорке довольно близкое сходство с криком самца-перепела.
«
Как тебя зовут, душа моя?» — «Акулиной, — отвечала Лиза, стараясь освободить свои пальцы от руки Алексеевой; — да пусти ж, барин; мне и домой пора».
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели
звать, и нет причины //
Тебе на
зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
На дороге ли
ты отдал душу Богу, или уходили
тебя твои же приятели за какую-нибудь толстую и краснощекую солдатку, или пригляделись лесному бродяге ременные твои рукавицы и тройка приземистых, но крепких коньков, или, может, и сам, лежа на полатях, думал, думал, да ни с того ни с другого заворотил в кабак, а потом прямо в прорубь, и поминай
как звали.
— Пустое, будто я не знаю, что
ты куряка. Эй!
как, бишь,
зовут твоего человека? Эй, Вахрамей, послушай!
— Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, — говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, — знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что
тебе нельзя любить меня; и знаю я,
какой долг и завет твой:
тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы — враги
тебе.
— Да; ma tante уехала в Царское Село;
звала меня с собой. Мы будем обедать почти одни: Марья Семеновна только придет; иначе бы я не могла принять
тебя. Сегодня
ты не можешь объясниться.
Как это все скучно! Зато завтра… — прибавила она и улыбнулась. — А что, если б я сегодня уехала в Царское Село? — спросила она шутливо.