Неточные совпадения
— Спасибо, парень. Руки у тебя
золотые, добывай отцу, — молвил Трифон. — Саввушка, а Саввушка! — крикнул он, отворив дверь в сени, где младший сын резал
из баклуш ложки.
— Эге-ге! — вскрикнула Фленушка и захохотала. — Память-то какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла того, кто
из Москвы конфеты в бумажных коробках с
золотом привозил? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна! Можно чести приписать! Видно, у тебя с глаз долой, так
из думы вон. Так, что ли?.. А?..
— Видимо-невидимо! — ответил Стуколов. — Всю Сибирь вдоль и поперек изойди, такого богатства не сыщешь.
Золото само
из земли лезет… Глядите!
И, вынув
из кармана замшевый мешок, в каких крестьяне носят деньги, Стуколов развязал его, и густая струя
золотого песку посыпалась на чайное блюдечко.
Алексей проснулся
из забытья. Все время сидел он, опустя глаза в землю и не слыша, что вокруг его говорится…
Золото, только
золото на уме у него… Услышав хозяйское слово и увидя Никифора, встал. «Волк» повернул назад и, как ни в чем не бывало, с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода в боковушку. И как же ругался он сам про себя.
Заведет глаза Патап Максимыч — и видит
золотую струю, текущую
из кошеля паломника.
И вынул паломник
из замшевого мешка полгорсти
золотого песку и стал пересыпать его. Глаза так и загорелись у Патапа Максимыча. Закусил он губу.
— Да впрямь ли ты это на Ветлуге нашел? — спросил Патап Максимыч, не спуская глаз с
золотой струи, падавшей
из рук паломника.
— Так же
золотая,
из чистого
золота лита… И ядра при ней
золотые лежат и жеребьи
золотые, которыми Стенька Разин по бусурманам стрелял… Ведь он Персиянское царство заполонил. Ты это слыхал ли?
Так и про
золоту пушку писано [Взято буквально
из записей кладов.].
— Как же не кладет? — возразил Артемий. — Зарывает!.. Господь в землю и
золото, серебро, и всяки дорогие камни тайной силой своей зарывает. То и есть Божий клад…
Золото ведь
из земли же роют, а кто его туда положил?.. Вестимо — Бог.
— Самому быть не доводилось, — отвечал Артемий, — а слыхать слыхал: у одного
из наших деревенских сродники в Горах живут [То есть на правой стороне Волги.], наши шабры [Соседи.] девку оттоль брали. Каждый год ходят в Сибирь на золоты прииски, так они сказывали, что
золото только в лесах там находят… На всем белом свете
золото только в лесах.
— У меня в городу дружок есть, барин, по всякой науке человек дошлый, — сказал он. — Сем-ка я съезжу к нему с этим песком да покучусь ему испробовать, можно ль
из него
золото сделать… Если выйдет
из него заправское
золото — ничего не пожалею, что есть добра, все в оборот пущу… А до той поры, гневись, не гневись, Яким Прохорыч, к вашему делу не приступлю, потому что оно покаместь для меня потемки… Да!
— Да ты не всякому пузырек-от показывай, — сказал паломник. — А то могут заподозрить, что это
золото из Сибири, краденое. Насчет этого теперь строго — как раз в острог.
— Это так, отче, это ты верно говоришь, — сказал Патап Максимыч. — Ну, так как же
из того песку
золото делать?
— Почему ж ты знаешь, отче, что
из того песку можно
золото делать? — спросил Патап Максимыч.
Господь их ведает, какою хитростью делают они
из нашего песку
золото, а на нашу долю сколько его причитается, деньгами высылают…
— Вот и думаю я съездить в город, — сказал Патап Максимыч, — там дружок у меня есть, по эвтой самой науке доточный. На царских
золотых промыслах служил… Дам ему песочку, чтоб испробовал, можно ль
из него
золото делать.
— Ах ты, любезненькой мой!.. Что же нам делать-то? — отвечал игумен. — Дело наше заглазное. Кто знает, много ль у них
золота из пуда выходит?.. Как поверить?.. Что дадут, и за то спаси их Христос, Царь Небесный… А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься, не одну бы сотню пудов чистого
золота каждый год получали…
Попав на дорогу, Сережа с пути не свернул. Вышел
из него человек умный, сильный духом, работящий. Кончив учение, поступил он на службу на сибирские казенные заводы, а потом работал на
золотых промыслах одной богатой компании.
— Невдомек! — почесывая затылок, молвил Патап Максимыч. — Эка в самом деле!.. Да нет, постой, погоди, зря с толку меня не сшибай… — спохватился он. — На Ветлуге говорили, что этот песок не справское
золото;
из него, дескать, надо еще через огонь топить настоящее-то
золото… Такие люди в Москве, слышь, есть. А неумелыми руками зачнешь тот песок перекалывать, одна гарь останется… Я и гари той добыл, — прибавил Патап Максимыч, подавая Колышкину взятую у Силантья изгарь.
Только
золота из него не добудешь, а коли хочешь купоросное масло делать, — иная статья — можно выгоду получить…
И рассказал Патап Максимыч Колышкину, как приехали к нему Стуколов с Дюковым, как паломник при всех гостях, что случилось, расписывал про дальние свои странствия, а когда не стало в горнице женского духа, вынул
из кармана мешок и посыпал
из него
золотой песок…
Хоть ни та, ни другая об алхимии не слыхивали, но
из осетровых потрохов и подонков растопленного масла умели добывать чистое
золото.
Темная история Веры Иевлевны не повредила Манефиной обители. Мать Екатерина, умная и строгая женщина, сумела поддержать былую славу ее. Ни с Москвой, ни с Казанью, ни с уральскими заводами связи не были ею порваны. Правда, к матери Екатерине не привозили осетров и масла с
золотом, а
из Москвы именитые купцы перестали наезжать за добытым в скитском подземелье песочком, но подаяния не оскудевали, новая игуменья с нужными людьми ладить умела.
Сняла
золотой перстень с руки, вырвала
из косы ленту и отдала Алексею. Таков обычай перед свадьбами-самокрутками. Это нечто вроде обрученья.
—
Золота? — вспыхнул Алексей. —
Из каких местов?
— Знаем мы, знаем это
золото, — молвил Пантелей. —
Из него мягкую деньгу и куют. Ох, этот лодырь [Лодырь — шатающийся плут, бездельник.] Стуколов!.. Недаром, только взглянул я ему в рожу-то, сердце у меня повернулось… Вот этот человек так уж истинно на погибель…
Ходит тогда Ярило ночною порой в белом объяринном [Объярь — волнистая шелковая материя (муар) с серебряными струями, иногда с
золотыми.] балахоне, на головушке у него венок
из алого мака, в руках спелые колосья всякой яри [Яровой хлеб: пшеница, ячмень, овес, греча, просо и другие.].
«Эх, как бы эта гора была да
золотая, — думал он сам про себя, глядя на кручу [Отвесная, стоймя стоящая гора.], поднимавшуюся перед его окнами, — раскопал бы ее своими руками, вынул бы
из земли несметное богатство, зажил бы всем на славу и удивленье!..
И когда вышел он
из недр земных, ударил его Ярило по голове
золотой вожжой — ярой молнией.
В Муроме и Костроме в тот же день хоронят чучело Ярилы
из травы или соломы; в Кинешме и Галиче на игрищах Ярилу представляет старик — «дедушка,
золотая головушка, серебряна бородушка»; по рекам Вятке и Ветлуге сохранились местами остатки Ярилиных купальских празднеств.].
Неточные совпадения
— Чисто серебро — // Чистота твоя, // Красно
золото — // Красота твоя, // Бел-крупен жемчуг — //
Из очей твоих // Слезы катятся…
К счастию, однако ж, на этот раз опасения оказались неосновательными. Через неделю прибыл
из губернии новый градоначальник и превосходством принятых им административных мер заставил забыть всех старых градоначальников, а в том числе и Фердыщенку. Это был Василиск Семенович Бородавкин, с которого, собственно, и начинается
золотой век Глупова. Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег развелось такое множество, что даже куры не клевали их… Потому что это были ассигнации.
С своей стороны, я предвижу возможность подать следующую мысль: колет [Колет (франц.) — короткий мундир
из белого сукна (в кирасирских полках).]
из серебряного глазета, сзади страусовые перья, спереди панцирь
из кованого
золота, штаны глазетовые же и на голове литого
золота шишак, увенчанный перьями.
Старичок-священник, в камилавке, с блестящими серебром седыми прядями волос, разобранными на две стороны за ушами, выпростав маленькие старческие руки из-под тяжелой серебряной с
золотым крестом на спине ризы, перебирал что-то у аналоя.
Со всех сторон горы неприступные, красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко
золотая бахрома снегов, а внизу Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся
из черного, полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею чешуею.