Неточные совпадения
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой дедушка
есть, что с печки уж лет пяток не слезает, так он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться, как станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Один из самых крупных тысячников
жил за Волгой в деревне Осиповке. Звали его Патапом Максимычем, прозывали Чапуриным. И отец так звался и дедушка. За Волгой и у крестьян родовые прозванья ведутся, и даже свои родословные
есть, хотя ни в шестых, ни в других книгах они и не писаны. Край старорусский, кондовый, коренной, там родословные прозвища встарь бывали и теперь в обиходе.
По краям дома пристроены светелки. Там хозяйские дочери
проживали, молодые девушки. В передней половине горница хозяина
была, в задней моленная с иконостасом в три тя́бла. Канонница с Керженца при той моленной
жила, по родителям «негасимую» читала. Внизу стряпущая, подклет да покои работников да работниц.
А из себя видный, шадровит маленько, оспа побила, да с мужнина лица Настасье воду не
пить; муж-от приглядится, Бог даст, как
поживет с ним годик-другой…
Верстах в пяти от Осиповки, среди болот и перелесков, стоит маленькая, дворов в десяток, деревушка Поромово.
Проживал там удельный крестьянин Трифон Михайлов, прозвищем Лохматый. Исправный мужик
был: промысел шел у него ладно, залежные деньжонки водились. По другим местам за богатея пошел бы, но за Волгой много таких.
Жил старый Трифон Лохматый да Бога благодарил. Тихо
жил, смирно, с соседями в любви да в совете; добрая слава шла про него далеко. Обиды от Лохматого никто не видал, каждому человеку он по силе своей рад
был сделать добро. Пуще всего не любил мирских пересудов. Терпеть не мог, как иной раз дочери, набравшись вестей на супрядках аль у колодца, зачнут языками косточки кому-нибудь перемывать.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув
жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на
есть мужика.
— Заладил себе, как сорока Якова: муж да муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. — Только и речей у тебя. Хоть бы пожалел маленько девку-то. Ты бы лучше вот послушал, что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех, что меж обителей особняком по своим кельям
живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а взять неоткуда.
Ты не оставляешь, в Москве и в Питере
есть благодетели, десять канонниц по разным местам негасиму читают, три сборщицы по городам ездят, ну, покуда Бог грехам терпит,
живем и молимся за благодетелей.
— Эту тошноту мы вылечим, — говорил Патап Максимыч, ласково приглаживая у дочери волосы. — Не плачь, радость скажу. Не хотел говорить до поры до времени, да уж, так и
быть, скажу теперь. Жениха жди, Настасья Патаповна. Прикатит к матери на именины… Слышишь?.. Славный такой, молодой да здоровенный, а богач какой!.. Из первых…
Будешь в славе, в почете
жить, во всяком удовольствии… Чего молчишь?.. Рада?..
— Куда, чай, в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач к мужику в зятьях
жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских головах сидел, в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не
будет.
— Куда ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я сам видел;
был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой женой, да еще с такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах
жить!
— Значит — наше дело выгорает, — сказала Фленушка. — С места мне не сойти, коль не
будешь ты у Патапа Максимыча в зятьях
жить. Ступай, — сказала она, отворив дверь в светелку и втолкнув туда Алексея, — я покараулю.
Патап Максимыч в губернский город собрался. Это
было не очень далеко от Осиповки: верст шестьдесят. С дороги своротил он в сторону, в деревню Ключово. Там
жила сватья его и крестная мать Насти, Дарья Никитишна, знаменитая по всему краю повариха. Бойкая, проворная, всегда веселая, никогда ничем не возмутимая, доживала она свой век в хорошеньком, чистеньком домике, на самом краю деревушки.
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за то, что и
жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей
было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему
было посылано, что исправнику денег
было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем
жить, не умела в его делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Не Царством Небесным
было ей
жить и при матери; бивала ее и шибко бивала покойница, особенно как под пьяную руку девочка ей подвернется, да все не как чужие люди.
«Ну, — подумала тогда Никитишна, —
будет на чужих людей
жить, надо свой домишко заводить».
Хоть родину добром поминать ей
было нечего, — кроме бед да горя, Никитишна там ничего не ведала, — а все же тянуло ее на родную сторону: не осталась в городе
жить, приехала в свою деревню Ключовку.
Аксинья Захаровна как-то в сродстве приходилась ей, и когда еще Никитишна по чужим людям
проживала, Патапом Максимычем оставлена не
была.
—
Живет себе. Задурила
было намедни.
— Так… Так
будет, — сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то
жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное дело.
Есть ли женишок-от на примете, а то не поискать ли?
Родители
были честные люди, хоть не тысячники, а
прожили век свой в хорошем достатке.
Еще девочкой отдали ее в Комаровский скит к одной родственнице, бывшей в одной из тамошних обителей головщицей правого крылоса;
жила она там в холе да в неге, думала и на век келейницей
быть, да подвернулся молодой, красивый парень, Патап Максимыч Чапурин…
— И без того со мной
живешь, — отвечал Никифор. —
Будет с тебя.
— Лучше
будет, ненаглядный ты мой… Кус ты мой сахарный, уста твои сладкие, золотая головушка, не в пример лучше нам по закону
жить, — приставала Мавра. — Теперь же вот и отец Онисим наехал, пойдем к нему, повенчаемся. Зажили б мы с тобой, голубчик, припеваючи: у тебя домик и всякое заведение, да и я не бесприданница, — тоже без ужина спать не ложусь, — кой-что и у меня в избенке найдется.
Таким образом, например, в Семеновском уезде Нижегородской губернии
есть большие населенные пространства, носящие названия Красной и Черной Раменей.],
проживал он в небольшой деревушке домов в двадцать, Вихорево прозывается.
Оба из одной деревни: старик-от Заплатин тоже
был осиповский и в шабрах
проживал с Максимом Чапуриным.
Схоронив отца с матерью, Иван Григорьич не пожелал оставаться в Осиповке, а занявшись по валеному делу, из «рамени» в «чищу» перебрался, где
было ему не в пример вольготнее, потому что народ там больше этим промыслом
жил.
Отец ее
был хоть не из великих тысячников, но все же достатки имел хорошие и
жил душа в душу с молодой женой, утешаясь, не нарадуясь на подраставшую Груню.
— Чего им делается? И сегодня
живут по-вчерашнему, как вечор видел, так и
есть, — отвечал Патап Максимыч. — Да слушай же, не с баснями я приехал к тебе, с настоящим делом.
Хорошо
было нам
жить у них и привольно.
На том озере большие острова
есть, и на тех островах
живут русские люди старой веры.
Но как ни привольно
было жить в том Беловодье, все-то меня в Россию тянуло.
— А я видал, — сказал паломник. — Бывало, как
жил в сибирских тайгах, сам доставал это маслицо, все это дело знаю вдоль и поперек. Не в пронос
будь слово сказано, знаю, каким способом и в Россию можно его вывозить… Смекаете?
— Просим любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, — говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку моего лаской не оставьте… Вы не смотрите, что на нем такая одежа… Что станешь делать с молодежью? В городе
живем, в столицах бываем; нельзя… А по душе, сударыня, парень он у меня хороший, как
есть нашего старого завета.
Так его рогожский священник наш, батюшка Иван Матвеич, и в глаза и за глаза зовет, а матушка Пульхерия, рогожская то
есть игуменья, всем говорит, что вот без малого сто годов она на свете
живет, а такого благочестия, как в Семене Елизарыче, ни в ком не видывала…
У него, что у отца, то же на уме
было: похвалиться перед будущим тестем: вот, дескать, с какими людьми мы знаемся, а вы, дескать, сиволапые, живучи в захолустье, понятия не имеете, как хорошие люди в столицах
живут.
— Ну, не как в Москве, а тоже
живут, — отвечал Данило Тихоныч. — Вот по осени в Казани гостил я у дочери, к зятю на именины попал, важнецкий бал задал, почитай, весь город
был. До заутрень танцевали.
За Волгой, в лесах, в Черной рамени, жил-был крестьянин, богатый мужик. У того крестьянина дочка росла. Дочка росла, красой полнилася. Сама белая, что кипень, волосы белокурые, а брови — черный соболь, глаза — угольки в огне…
Тетенька своего достигла — птичка в сетях. Хорошо, привольно, почетно
было после того
жить Платониде. После матери игуменьи первым человеком в обители стала.
— То-то и
есть! — сказал Стуколов. — Без умелых людей как за такое дело приниматься? Сказано: «Божьей волей свет стоит, человек
живет уменьем». Досужество да уменье всего дороже… Вот ты и охоч золото добывать, да не горазд — ну и купи досужество умелых людей.
Диву дался Патап Максимыч. Сколько лет на свете
живет, книги тоже читает, с хорошими людьми водится, а досель не слыхал, не ведал про такую штуку… Думалось ему, что паломник из-за моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник, последний, может
быть, человек, у себя в зимнице такую же вещь держит.
Серые люди
жили на всей вольной волюшке,
ели сладко,
пили пьяно, цветно платье носили — житье
было разудалое, развеселое…
— Самому
быть не доводилось, — отвечал Артемий, — а слыхать слыхал: у одного из наших деревенских сродники в Горах
живут [То
есть на правой стороне Волги.], наши шабры [Соседи.] девку оттоль брали. Каждый год ходят в Сибирь на золоты прииски, так они сказывали, что золото только в лесах там находят… На всем белом свете золото только в лесах.
Кто изведал в ней все «сокровенные места», где
живут и долго еще
будут жить «люди под скрытием», кинувшие постылую родину «сходцы», доживающие век свой в незнаемых миру дебрях, вдали от людей, от больших городов и селений?..
Сергей Андреич
живет не по-прежнему, он
был уж человек с достатком и вошел в паи по золотым приискам…
К торговому делу
был он охоч, да не больно горазд. Приехал на Волгу добра наживать, пришлось залежные деньги
проживать. Не пошли ему Господь доброго человека, ухнули б у Сергея Андреича и родительское наследство, и трудом да удачей нажитые деньги, и приданое, женой принесенное. Все бы в одну яму.
Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями
жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, — раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?.. Нет, не можно тому
быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
— Так и
есть, — подхватил Колышкин. —
Жил в Сибири, да выехал в Россию «земляным маслом» торговать… Знаю этих проходимцев!.. Немало народу по миру они пустили, немало и в острог да в ссылку упрятали… Нет, крестный, воля твоя — это дело надо бросить.
— Ну! Заговори с тобой, тотчас доберешься до антихриста, — сказал Колышкин. — Каки последни времена?.. До нас люди
жили не ангелы, и после нас не черти
будут. Правда с кривдой спокон века одним колесом по миру катятся.