Неточные совпадения
— Несодеянное говоришь! — зачал он. — Что за речи у тебя стали!.. Стану я дочерей продавать!.. Слушай,
до самого Рождества Христова единого словечка про свадьбу тебе не молвлю… Целый год — одумаешься
тем временем. А там поглядим да посмотрим… Не кручинься же, голубка, — продолжал Патап Максимыч, лаская дочь. — Ведь ты у меня умница.
— Не дошел
до него, — отвечал
тот. — Дорогой узнал, что монастырь наш закрыли, а игумен Аркадий за Дунай к некрасовцам перебрался… Еще сведал я, что
тем временем, как проживал я в Беловодье, наши сыскали митрополита и водворили его в австрийских пределах. Побрел я туда. С немалым трудом и с большою опаской перевели меня христолюбцы за рубеж австрийский, и сподобил меня Господь узреть недостойными очами святую митрополию Белой Криницы во всей ее славе.
Не по нраву пришлись Чапурину слова паломника. Однако сделал по его: и куму Ивану Григорьичу, и удельному голове, и Алексею шепнул, чтоб
до поры
до времени они про золотые прииски никому не сказывали. Дюкова учить было нечего,
тот был со Стуколовым заодно. К
тому же парень был не говорливого десятка, в молчанку больше любил играть.
И если где бал, танцуют вплоть
до утра, и в театры ездят, в грех
того, по нонешним
временам, не поставляют.
Не внимал уговорам Патап Максимыч, ругани его конца не виделось.
До того дошло, что он, харкнув на ворота и обозвав весь монастырь нехорошими словами, хотел садиться в сани, чтоб ехать назад, но в это
время забрякали ключами и продрогших путников впустили в монастырскую ограду. Там встретили их четверо монахов с фонарями.
До последнего
времени существования скитов керженских и чернораменских хранилась память о
том, будто старец Игнатий Потемкин, представленный своим родичем императрице Екатерине, получил какие-то письма императрицыной руки, на основании которых нельзя будто бы было никогда уничтожить заведенной им обители.
В Казани, за Булаком, несмотря на частые пожары, и
до сих пор чуть ли не цел небольшой каменный дом старинной постройки, где родилась Марья Гавриловна. Во
время о́но принадлежал
тот дом купцу третьей гильдии Гавриле Маркелычу Залетову.
— Слава Богу, — отвечала Манефа, — дела у братца, кажись, хорошо идут. Поставку новую взял на горянщину, надеется хорошие барыши получить, только не знает, как к сроку поспеть. Много ли
времени до весны осталось, а работников мало, новых взять негде. Принанял кой-кого, да не знает, управится ли… К
тому ж перед самым Рождеством горем Бог его посетил.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила. В самое
то время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг ни с
того ни с сего помирились, ровно допрежь
того и ссоры никакой не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла. Не видывала
до той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
— Такое
время, Патап Максимыч, — запинаясь, ответил смущенный Алексей. —
До того ли вам было?.. Не посмел.
— Прощайте покаместь…
До свиданья, — сдвинув брови и отстраняясь от Алексея, сказала она. — Недели через две приезжайте в Комаров… К
тому времени я от брата ответ получу.
И так день зá день, неделя за неделей, вплоть
до Петрова дня… Что ни день,
то веселье, что ни вечер,
то «гулянка» с песнями, с играми, с хороводами и гаданьями… Развеселое
время!..
—
До поры
до времени можно ль всем про
то говорить? — молвила Манефа. — Попробуй-ка Евникее Прудовской сказать, в
тот же день всему свету разблаговестит. Хлопот после не оберешься.
Кончили
тем, что через неделю, когда придет из Астрахани колышкинский пароход «Успех», разгрузится и возьмет свежую кладь
до Рыбинска, Алексей поедет на нем при клади и
тем временем ознакомится с пароходным делом. Затем было обещано ему место капитана на другом пароходе Колышкина.
Когда повелись толковые, деловые разговоры, Василий Борисыч в какой-нибудь час
времени рассказал много такого, чего ни Патапу Максимычу, ни куму Ивану Григорьичу, ни удельному голове Михайле Васильичу и на ум
до того не вспадало.
— Дивлюсь я тебе, Василий Борисыч, — говорил ему Патап Максимыч. — Сколько у тебя на всякое дело уменья, столь много у тебя обо всем знанья, а век свой корпишь над крюковыми книгами [Певчие книги. Крюки — старинные русские ноты,
до сих пор обиходные у старообрядцев.], над келейными уставами да шатаешься по белу свету с рогожскими порученностями. При твоем остром разуме не с келейницами возиться, а торги бы торговать, деньгу наживать и
тем же
временем бедному народу добром послужить.
«А что, как матушка Манефа, убоясь пожара, да не пустит нас в леса, отложит богомолье
до другого
времени?» — подумала Фленушка и от
той думы прикручинилась. Ластясь к игуменье, вкрадчиво она молвила...
— Подумаю, матушка, подумаю, и не один еще раз с вами посоветуюсь, — сказал на
то Василий Борисыч. —
До сроку
времени еще много.
И ради
того сорока не попустил
до времени Господь
тому граду погибнуть…
И вот теперь, через двести лет после их основания, в
тех лесах про Ярилу помину нет, хоть повсюду кругом и хранится память о нем и чествуется она огнями купальскими [В Нижнем Новгороде
до сего
времени сохранилось старинное народное гулянье на «Ярилином поле» 24 июня.
— «И после
того разорения запустеша грады
те и лесом порасте вся земля Зау́зольская, и с
того времени невидим бысть град Большой Китеж, и пребудет он невидим
до последних
времен.
— Да, да, — качая головой, согласилась мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после
того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о
ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов… Да… По нонешним
временам мало таких долговечных людей… Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Дóпустил ли родных
до себя?
— «И по всем хорошим и богатым домам его весьма похваляют, и всей Москве
то архипастырство приятно. А насчет нашей святыни, что ты мне препоручила, — всю ее в Москве
до безмятежных
времен на хранение предала: строгановских писем иконы да книг, филаретовский «Требник», «Маргарит» острожский, «Апостол» московский первопечатный…»
Об архиепископе единогласно все согласились
до поры
до времени обождать принятием, понеже человек неизвестен и в правой вере учинился не в давнем
времени, а
до того был в беспоповых, от чего и подает немалое сомнение насчет крепости в вере.
— Не посетуйте, матушка, что скажу я вам, — молвил Василий Борисыч. — Не забвение славного Керженца, не презрение ко святым здешним обителям было виною
того, что к вам в нужное
время из Москвы не писали. Невозможно было тогда не хранить крепкой тайны происходившего. Малейшее неосторожное слово все зачинание могло бы разрушить. И теперь нет ослабы христианству, а тогда не в пример грознее было. Вот отчего, матушка,
до поры
до времени то дело в тайне у нас и держали.
Неточные совпадения
Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для
того, чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов,
до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих не о
том, чтобы не делать дурного, а о
том, чтобы только не говорили, что они делают дурное.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все
время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что
до автора,
то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держался
до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая — старая девка, обе фрейлины прежних
времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал.
— Это бы еще слава богу, — сказал Плюшкин, — да лих-то, что с
того времени до ста двадцати наберется.
— Благородный молодой человек! — сказал он, с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит
та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности
до поры
до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.