Неточные совпадения
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С
той поры как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари на чистоте стоит, — какова была при прадедах, такова хранится до наших
дней. Добрая сторона, хоть и смотрит сердито на чужа́нина.
Пошли в строительной водить Патапа Максимыча за нос, водят
день, водят другой: ни отказа, ни приказа: «Завтра да завтра:
то да се, подожди да повремени; надо в
ту книгу вписать, да из
того стола справку забрать».
Лучше скорей
тем делом повернуть.
—
Тем и лучше, что хорошего отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться с
теми не след. Сядьте-ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро с базара приедет, утреню будем стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не в пример будет праведнее, чем за околицу бегать. Так-то.
И умен же Алеша был, рассудлив не по годам, каждое
дело по крестьянству не хуже стариков мог рассудить, к
тому же грамотой Господь его умудрил.
— А я что говорила тебе,
то и теперь скажу, — продолжала Фекла. — Как бы вот не горе-то наше великое, как бы не наше разоренье-то, он бы сватов к Параньке заслал. Давно про нее заговаривал. А теперь, знамо
дело, бесприданница, побрезгует…
— Это ты хорошо говоришь, дружок, по-Божьему, — ласково взяв Алексея за плечо, сказал Патап Максимыч. — Господь пошлет; поминай чаще Иева на гноищи. Да… все имел, всего лишился, а на Бога не возроптал; за
то и подал ему Бог больше прежнего. Так и ваше
дело — на Бога не ропщите, рук не жалейте да с Богом работайте, Господь не оставит вас — пошлет больше прежнего.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в
день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на
то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— Что моя жизнь! — желчно смеясь, ответила Фленушка. — Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь — за часы пойдешь, пообедаешь — потом к правильным канонам, к вечерне. Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь; придешь домой, матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки ходила; ну, до ужина дело-то так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И слава
те, Христе, что
день прошел.
Завела было игуменья у Жжениных такое новшество: на супрядках «пролог» читать, жития святых
того дня.
Поутру на другой
день вся семья за ведерным самоваром сидела. Толковал Патап Максимыч с хозяйкой о
том, как и чем гостей потчевать.
— Не приставай к Настасье, Максимыч, — вступилась Аксинья Захаровна. — И без
того девке плохо можется. Погляди-ка на нее хорошенько, ишь какая стала, совсем извелась в эти
дни. Без малого неделя бродит как очумелая. От еды откинуло, невеселая такая.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом
деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о
том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
На другой
день после
того у Чапуриных баню топили. Хоть
дело было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться, что ему хоть каждый
день баню топи.
В самый
тот же
день, как у Чапуриных брагу заварили, в деревне Ежове, что стоит на речке Шишинке, в полутора верстах от Осиповки, собрались мужики у клетей на улице и толковали меж собой про столы чапуринские.
Кто говорил, что, видно, Патапу Максимычу в волостных головах захотелось сидеть, так он перед выборами мир задабривает, кто полагал, не будет ли у него в
тот день какой-нибудь «помочи» [«Пóмочью», иначе «тóлокой», называется угощенье за работу.
И в самом
деле: захотелось бы Патапу Максимычу в головы, давным бы давно безо всяких угощеньев его целой волостью выбрали, да не
того он хочет: не раз откупался, ставя на сходе ведер по пяти зелена вина для угощенья выборщиков.
— А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, — сказал
тот, что постарше был. — Намедни «хозяин» при мне на базаре самарского купца Снежкова звал в гости, а у
того Снежкова сын есть, парень молодой, холостой; в Городце частенько бывает. Пожалуй, и в самом
деле не свадьба ль у них затевается.
Выслушав, в чем
дело, не заходя к тетке, к которой было из-за двух верст приходила покланяться, чтобы
та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно с краденым.
— В самом
деле? — радостно вскликнула Настя. — То-то наговоримся…
— Не в
том дело, — отвечала Фленушка. —
То хорошо, что, живучи с тобой, легче мне будет свести вас. Вот я маленько подумаю да все и спроворю.
— Сохрани тебя Господи и помилуй!.. — возразила Фленушка. — Говорила тебе и теперь говорю, чтоб про это
дело, кроме меня, никто не знал. Не
то быть беде на твоей голове.
— Нет, Фленушка, совсем истосковалась я, — сказала Настя. — Что ни
день,
то хуже да хуже мне. Мысли даже в голове мешаются. Хочу о
том, о другом пораздумать; задумаю, ум ровно туманом так и застелет.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук
дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не
то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь
дело, — сказал Патап Максимыч, — а
то и впрямь игуменья-то ее на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то, чай, после не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А к отцу-то сегодня сходи же. Что до воскресенья откладывать!
Пяти годов ей не минуло, как родитель ее, не
тем будь помянут, в каких-то воровских
делах приличился и по мирскому приговору в солдаты был сдан, а мать, вскоре после
того как забрали ее сожителя, мудрено как-то померла в овраге за овинами, возвращаясь в нетопленую избу к голодному ребенку
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо
дна, без покрышки сулил ей за
то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем жить, не умела в его
делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Прожив при
том поваре годов шесть либо семь, Никитишна к
делу присмотрелась, всему научилась и стала большою помогой Петрушке.
— Так… Так будет, — сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное
дело. Есть ли женишок-от на примете, а
то не поискать ли?
— И
то по ней все говорю, — отвечал Патап Максимыч. — Боюся, в самом
деле не наделала бы чего. Голову, кумушка, снимет!.. Проходу тогда мне не будет.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да года два только и
дела делал, что с базара на базар ездил: по субботам в Городец, по воскресеньям в Катунки, по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за
те же разъезды.
И пошел наш Никифор на сухом берегу рыбу ловить:
день в кабаке: а ночь по клетям, — что плохо лежит,
то добыча ему.
Известно
дело, солдатка — мирской человек, кто к ней в келью зашел,
тот и хозяин.
Загулял раз с ней Микешка, пили без просыпу три
дня и три ночи, а тут в Скоробогатово «проезжающий священник» наехал,
то есть, попросту сказать, беглый раскольничий поп.
Хватил Никифор поленом по спине благоверную.
Та повалилась и на всю деревню заверещала. Сбежались соседи — вчерашние сваты. Стали заверять Никифора, что он вечор прямым
делом с Маврой повенчался. Не верит Никифор, ругается на чем свет стоит.
Что
день —
то таска, что ночь — потасовка.
А занимаются по
тем местам
делом валеным.
Из катальных бань
то и
дело выскакивают босые, с головы до пояса обнаженные, распотелые работники.
Новые соседи стали у
того кантауровца перенимать валеное
дело, до
того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой с
той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую сторону вовсе не стало, а по другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
— Знаю про
то, Захаровна, и вижу, — продолжал Патап Максимыч, — я говорю для
того, что ты баба. Стары люди не с ветру сказали: «Баба что мешок: что в него положишь,
то и несет». И потому, что ты есть баба, значит, разумом не дошла,
то, как меня не станет, могут тебя люди разбить. Мало ль есть в миру завистников? Впутаются не в свое
дело и все вверх
дном подымут.
А теперь вот что, — продолжал он, значительно понизив голос после окрику, — на
той неделе, накануне Иванова
дня, Груня именинница.
А тут и по хозяйству не по-прежнему все пошло: в дому все по-старому, и затворы и запоры крепки, а добро рекой вон плывет, домовая утварь как на огне горит. Известно
дело: без хозяйки дом, как без крыши, без огорожи; чужая рука не на
то, чтобы в дом нести, а чтоб из дому вынесть. Скорбно и тяжко Ивану Григорьичу. Как
делу помочь?.. Жениться?
Того и гляди, что грешным
делом искалечутся…
— С ума ты спятил, — отвечал Иван Григорьич. — Хоть бы
делом что сказал, а
то на-тка поди.
— Да полно тебе чепуху-то нести! — сказал Иван Григорьич. — Статочно ли
дело, чтобы Груня за меня пошла? Полно. И без
того тошно.
Кажись, и хмелем не очень зашибаются и никаким дурным
делом не заимствуются, а не
то, как в прежнее время бывало.
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво
дело, за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по
делам дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для
того и взял молодого Лохматого.
— Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без
того по нашим
делам невозможно… Слушаться не станут работники, бояться не будут, коль приказчика к себе не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько подумав, работницу, что возилась около посуды в большой горенке.
— А
то, что с этого вечера каждый Божий
день станешь ты обедать и чаи распивать со своей сударушкой, — сказала Фленушка.
А живут
те некрасовцы во ослабе: старую веру соблюдают, ни от кого в
том нет им запрету;
делами своими на «кругах» заправляют, турскому султану дани не платят, только как война у турки зачнется, полки свои на службу выставляют…