Неточные совпадения
Не побрел заволжский мужик на заработки
в чужу-дальнюю сторону, как сосед его вязниковец, что с пуговками, с тесемочками и другим товаром кустарного промысла шагает на край света
семье хлеб добывать.
Там короткой речью сказал рядовичам,
в чем дело, да, рассказавши, снял шапку, посмотрел на все четыре стороны и молвил: «Порадейте, господа купцы, выручите!» Получаса не прошло,
семь тысяч
в шапку ему накидали.
Как утка переваливаясь, толстая работница Матрена втащила ведерный самовар и поставила его на прибранный Настей и Парашей стол.
Семья уселась чайничать. Позвали и канонницу Евпраксию. Пили чай с изюмом, потому что сочельник, а сахар скоромен:
в него-де кровь бычачью кладут.
Успеют
в чужих
семьях нажиться».
Беглянка после мировой почасту гостит
в обители, живет там, как
в родной
семье, получает от матерей вспоможение, дочерей отдает к ним же на воспитание, а если овдовеет, воротится на старое пепелище,
в старицы пострижется и станет век свой доживать
в обители.
Вот хоть у нас
в Комарове взять: налицо осталось двенадцать обителей,
в семи-то, дай Бог здоровья благодетелям, нужды не терпим, грех на Бога роптать.
Брал ее парень хороший, из соседней деревни Быдреевки, но из бедного дома, из большой
семьи — шестериками
в рекрутском списке стояли.
Кто езжал зимней порой по той стороне, тот видал, что там
в каждом дому по скатам тесовых кровель, лицом к северу, рядами разложены сотни, тысячи белых валенок, а перед домом стоит множество «суковаток» [Суковатка — семи-восьмигодовалая елка, у которой облуплена кора и окорочены сучья,
в виде рогулек.
В передней горнице вся
семья Патапа Максимыча за чаем сидела.
В нее запущен бревенчатый сруб, а над ней, поверх земли, выведено венцов шесть-семь сруба.
Не то что
в келье,
в каждом чулане с привольем могла бы поместиться любая крестьянская
семья из степных, безлесных наших губерний.
Сереже
семь лет минуло, и отец, помолясь пророку Науму, чтоб отрока Сергея на ум наставил, дал ему
в руки букварь да указку и принялся учить его грамоте.
Только!.. Вот и все вести, полученные Сергеем Андреичем от отца с матерью, от любимой сестры Маринушки. Много воды утекло с той поры, как оторвали его от родной
семьи, лет пятнадцать и больше не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда прочитал письмо Серапиона и записочку на свертке,
в сердце у него захолонуло, и Божий мир пустым показался… Кровь не вода.
— Какое тысячник! — молвил Патап Максимыч. — Баклушами
в тысячники не влезешь… Сот
семь либо восемь — залежных, может быть, есть, больше навряд…
Часовни, сажен по пятнадцати
в длину, по шести, по
семи в вышину, строились на один лад: каждая составляла огромный четырехугольный бревенчатый, не обшитый тесом дом, с окнами
в два, иногда
в три ряда, под огромною крутою на два ската тесовою кровлей с крестом вместо конька и с обширной папертью, на которой возвышались небольшие колокольни, давно, впрочем, стоявшие без колоколов.
В это дело сам он не вступался, предоставив его старшему женатому сыну, жившему с отцом за одну
семью.
Совсем одичала Марья Гавриловна, столько лет никого не видя, окроме скитских стариц, приезжавших
в Москву за сборами. Других женщин никого не позволялось ей принимать. Отец с матерью померли, братнина
семья далеко, а Масляников строго-настрого запретил жене с братом переписываться.
— Ох, Пантелей Прохорыч! — вздохнул Лохматый. — Всех моих дум не передумать. Мало ль заботы мне. Люди мы разоренные,
семья большая, родитель-батюшка совсем хизнул с тех пор, как Господь нас горем посетил… Поневоле крылья опустишь, поневоле
в лице помутишься и сохнуть зачнешь: забота людей не красит, печаль не цветит.
Вот за гробом Насти, вслед за родными, идут с поникшими головами
семь женщин. Все
в синих крашенинных сарафанах с черными рукавами и белыми платками на головах… Впереди выступает главная «плачея» Устинья Клещиха. Хоронят девушку, оттого
в руках у ней зеленая ветка, обернутая
в красный платок.
Тогда-то свершилось «падение Керженца». Семьдесят
семь скитов было разорено рассыльщиками. Голова Александра дьякона скатилась под топором палача
в Нижнем Новгороде, несколько старцев сожжено на кострах возле села Пафнутова. И сорок тысяч старообрядцев, не считая женщин, бежало из Керженских лесов за литовский рубеж
в подданство короля польского.
Скрипнули ворота. Алексей въехал на двор и, не заходя
в избу, хотел распрягать своих вяток, но мать была уже возле него. Горячо обнимает его, а сама заливается, плачет. Вся
семья высыпала на крыльцо встречать дорогого нежданного гостя.
Хоть заботная Фекла и яичницу-глазунью ради сынка состряпала, хоть и кринку цельного молока на стол поставила, будничная трапеза родительская не по вкусу пришлась Алексею. Ел не
в охоту и тем опять прикручинил родную мать. Еще раз вздохнула Фекла Абрамовна, вспомнив, что сердечный ее Алешенька стал совсем отрезанным от
семьи ломтем.
Опричь поповских домов,
в том селе всего
семь дворов, да одаль от них большой дом городской постройки.
А Паранька меж тем с писарем заигрывала да заигрывала… И стало ей приходить
в голову: «А ведь не плохое дело
в писарихи попасть. Пила б я тогда чай до отвалу, самоваров по
семи на день! Ела бы пряники да коврижки городецкие, сколь душа примет. Ежедень бы ходила
в ситцевых сарафанах, а по праздникам бы
в шелки наряжалась!.. Рубашки-то были бы у меня миткалевые, а передники, каких и на скитских белицах нет».
Не раз заглядывала к Марье Гавриловне и матушка Манефа. Но и с ней не вязалась беседа у молодой вдовы. Сколько раз искушенная житейскими опытами игуменья пыталась вызвать ее на искреннее, откровенное признанье
в сокровенных думах и затаенных чувствах, всегда холодна, всегда безответна оставалась Марья Гавриловна. Сердечная скорбь ее тайной повита и
семью печатями запечатана.
— Большой-от брат Симеон Петрович брал жену
в Плесу, из хорошей
семьи, хоть и не больно богатой, — продолжал Алексей.
— Ох, матушка!
В таком горе будь
семи пядей во лбу, ничего полезного не выдумаешь… Погибать так уж, видно, погибать, — зарыдала мать Есфирь, игуменья Напольной обители.
— А думается мне, — сказал Патап Максимыч, — что меньше от них плутовства-то было бы, когда бы ря́ду повыгодней для них писали. Сами посудите, много ль ловцу при таких порядках останется? Лодка-то ведь
в лето сот на
семь целковых рыбы наловит?.. Так ли?
— А вот как, — молвила Никитишна. — Вы, девицы, хоть не родные сестрицы, зато все красавицы. И вас не три, а целых
семь вкруг меня сидит — Груню
в счет не кладу, отстала от стаи девичьей, стала мужней женой, своя у ней заботушка… Вот и сидите вы теперь, девицы,
в высоком терему, у косящата окна, а под тем окном Иван-царевич на коне сидит… Так, что ли?
Знаю одно: где муж да жена
в любви да совете, по добру да по правде живут,
в той
семье сам Господь живет.
— Сами вы муж, сами
семьи голова, Патап Максимыч, — улыбнувшись, промолвила Марья Гавриловна. — По себе посудите — стать ли замужней женщине
в такие дела помимо мужа входить?.. У меня все ему сдано… Посидите маленько, не поскучайте со мной, он скоро воротится. Пароход сегодня
в Верху отправляет — хлопоты.
Неточные совпадения
С
семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
«Я?» — «Да, Татьяны именины //
В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя
семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Гремят отдвинутые стулья; // Толпа
в гостиную валит: // Так пчел из лакомого улья // На ниву шумный рой летит. // Довольный праздничным обедом // Сосед сопит перед соседом; // Подсели дамы к камельку; // Девицы шепчут
в уголку; // Столы зеленые раскрыты: // Зовут задорных игроков // Бостон и ломбер стариков, // И вист, доныне знаменитый, // Однообразная
семья, // Все жадной скуки сыновья.
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их
семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей
в грудь не ранен? // Зачем не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не лежу
в параличе? // Зачем не чувствую
в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Но вот багряною рукою // Заря от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми
семьями // Соседи съехались
в возках, //
В кибитках,
в бричках и
в санях. //
В передней толкотня, тревога; //
В гостиной встреча новых лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.