Неточные совпадения
— Тем и лучше, что хорошего отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться с теми не след. Сядьте-ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро с базара приедет, утреню
будем стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не
в пример
будет праведнее, чем за околицу бегать. Так-то.
Патап Максимыч
дела свои на базаре кончил ладно. Новый заказ, и большой заказ, на посуду он получил, чтоб к весне непременно выставить на пристань тысяч на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной; долг ему отдали, про который и думать забыл; письма из Балакова получил: приказчик там сходно пшеницу купил,
будут барыши хорошие; вечерню выстоял, нового попа
в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал;
дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал, что редко бывает.
Удачно проведя
день, Чапурин
был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно
было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать
в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых
делах, старшего сына
в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить
в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на
есть мужика.
Манефа, напившись чайку с изюмом, —
была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась
в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках
в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм
в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них
в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
На другой
день после того у Чапуриных баню топили. Хоть
дело было и не
в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей
в баньке не попарить? Не по-русски
будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник
был попариться, что ему хоть каждый
день баню топи.
Кто говорил, что, видно, Патапу Максимычу
в волостных головах захотелось сидеть, так он перед выборами мир задабривает, кто полагал, не
будет ли у него
в тот
день какой-нибудь «помочи» [«Пóмочью», иначе «тóлокой», называется угощенье за работу.
— А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, — сказал тот, что постарше
был. — Намедни «хозяин» при мне на базаре самарского купца Снежкова звал
в гости, а у того Снежкова сын
есть, парень молодой, холостой;
в Городце частенько бывает. Пожалуй, и
в самом
деле не свадьба ль у них затевается.
Выслушав,
в чем
дело, не заходя к тетке, к которой
было из-за двух верст приходила покланяться, чтобы та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно с краденым.
— Сорвалось! — сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку
в сторону. Никогда с ним такого греха не бывало, даже и тогда не бывало, как, подростком
будучи, токарному
делу учился. Стыдно стало ему перед токарями. По всему околотку первым мастером считается, а тут, гляди-ка,
дело какое.
— Не
в том
дело, — отвечала Фленушка. — То хорошо, что, живучи с тобой, легче мне
будет свести вас. Вот я маленько подумаю да все и спроворю.
Это — похищение девушки из родительского дома и тайное венчанье с нею у раскольничьего попа, а чаще
в православной церкви, чтоб
дело покрепче связано
было.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук
дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол,
в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам
в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше
будет.
— И
в самом
деле: полно, — сказала Фленушка. — Спать пора, кочета [Петухи.] полночь
пели. Прощай, покойной ночи, приятный сон. Что во сне тебе увидать?..
Народ, что у него работал, не сподручен к такому
делу: иной и верен
был, и человек постоянный, да по посуденной части толку не смыслит, а у другого и толк
был в голове, да положиться на него боязно.
— Значит — наше
дело выгорает, — сказала Фленушка. — С места мне не сойти, коль не
будешь ты у Патапа Максимыча
в зятьях жить. Ступай, — сказала она, отворив дверь
в светелку и втолкнув туда Алексея, — я покараулю.
Пяти годов ей не минуло, как родитель ее, не тем
будь помянут,
в каких-то воровских
делах приличился и по мирскому приговору
в солдаты
был сдан, а мать, вскоре после того как забрали ее сожителя, мудрено как-то померла
в овраге за овинами, возвращаясь
в нетопленую избу к голодному ребенку
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо
дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей
было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему
было посылано, что исправнику денег
было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем жить, не умела
в его
делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Я старуха старая,
в эти
дела вступаться не могу, а ты свекра должна почитать, потому что он всему дому голова и тебя
поит, кормит из милости».
Пошел повар
в тысяче рублях, но знающие люди говорили, что тузу не грех бы
было и подороже Петрушку поставить, потому что
дело свое он знал на редкость:
в Английском клубе учился, сам Рахманов [Известный московский любитель покушать, проевший несколько тысяч душ крестьян.] раза два его одобрял.
— Так… Так
будет, — сказала Никитишна. — Другой год я
в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а
в девках засиживаться ой-ой нескладное
дело.
Есть ли женишок-от на примете, а то не поискать ли?
— И то по ней все говорю, — отвечал Патап Максимыч. — Боюся,
в самом
деле не наделала бы чего. Голову, кумушка, снимет!.. Проходу тогда мне не
будет.
Сказывал людям Никифор Захарыч, что по торговым
делам разъезжает, а на самом
деле из кабака
в кабак метался, только на разуме и
было что гульба да бражничанье.
Загулял раз с ней Микешка,
пили без просыпу три
дня и три ночи, а тут
в Скоробогатово «проезжающий священник» наехал, то
есть, попросту сказать, беглый раскольничий поп.
Вихоревские пальто спервоначалу шибко пошли
в ход, только ненадолго: зазорно стало господам мужицкого
дела одежу носить — подавай хоть поплоше, да подороже, да чтоб
было не свое, а немецкое
дело…
Схоронив отца с матерью, Иван Григорьич не пожелал оставаться
в Осиповке, а занявшись по валеному
делу, из «рамени»
в «чищу» перебрался, где
было ему не
в пример вольготнее, потому что народ там больше этим промыслом жил.
Урвавшись как-то от соседних торговцев, Христа ради приглядывавших маленько за девочкой, она, не
пивши, не
евши, целый
день бродила по незнакомому городу, отыскивая больницу; наконец, выбившись из сил, заночевала
в кустах волжского откоса.
— Знаю про то, Захаровна, и вижу, — продолжал Патап Максимыч, — я говорю для того, что ты баба. Стары люди не с ветру сказали: «Баба что мешок: что
в него положишь, то и несет». И потому, что ты
есть баба, значит, разумом не дошла, то, как меня не станет, могут тебя люди разбить. Мало ль
есть в миру завистников? Впутаются не
в свое
дело и все вверх
дном подымут.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери
была до них. А такую и
днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом
в сыру землю пойти.
— Какое не прочь, Грунюшка! — грустно ответила Аксинья Захаровна. — Слышать не хочет. Такие у нас тут
были дела, такие
дела, что просто не приведи Господь. Ты ведь со мной спать-то ляжешь, у меня
в боковушке постель тебе сготовлена. Как улягутся, все расскажу тебе.
— Я решил, чтобы как покойник Савельич
был у нас, таким
был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. —
Будет в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без того по нашим
делам невозможно… Слушаться не станут работники, бояться не
будут, коль приказчика к себе не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько подумав, работницу, что возилась около посуды
в большой горенке.
Ведь это, значит, с нынешнего
дня он, как Савельич, и обедать с нами
будет и чай
пить, а куда отъедет Патап Максимыч, он один мужчина
в семье останется.
— И что ж,
в самом
деле, это
будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра
будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь нет, так уж
в самом
деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут,
в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
Много там
было крепких подвижников, много иноков учительных,
в деле душевного спасения искусных.
— А я видал, — сказал паломник. — Бывало, как жил
в сибирских тайгах, сам доставал это маслицо, все это
дело знаю вдоль и поперек. Не
в пронос
будь слово сказано, знаю, каким способом и
в Россию можно его вывозить… Смекаете?
В позапрошлом году, зимой, сижу я раз вечером у Семена Елизарыча,
было еще из наших человека два; сидим, про
дела толкуем, а чай разливает матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, редко когда и
в люди кажется, больше все на молитве
в своем мезонине пребывает.
— Оборони Господи! — воскликнула Манефа, вставая со стула и выпрямляясь во весь рост. — Прощай, Фленушка… Христос с тобой… — продолжала она уже тем строгим, начальственным голосом, который так знаком
был в ее обители. — Ступай к гостям… Ты здесь останешься… а я уеду, сейчас же уеду… Не смей про это никому говорить… Слышишь? Чтоб Патап Максимыч как не узнал…
Дела есть, спешные — письма получила… Ступай же, ступай, кликни Анафролию да Евпраксеюшку.
Пряниками торговал и по скитам ребячьим
делом заправлял: промысел тот не
в пример
был доходней пряничной торговли.
Дня через три, по отъезде из скита старухи Чапуриной, к матушке Платониде из Осиповки целый воз подарков привезли. Послан
был воз тайком от хозяина… И не раз
в году являлись такие воза
в Комарове возле кельи Платонидиной. Тайна крепко хранилась.
— Жирно, брат, съест! — возразил Патап Максимыч. — Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про это
дело и толковать. Не подходящее, совсем пустое
дело!.. Как же это?
Будь он хоть патриарх, твой Софрон, а деньги
в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег ни гроша, а
в половине… На что это похоже?.. За что?
Не раз и не два такие разговоры велись у Патапа Максимыча с паломником, и все
в подклете, все
в Алексеевой боковуше.
Были при тех переговорах и кум Иван Григорьич, и удельный голова Михайло Васильич. Четыре
дня велись у них эти переговоры, наконец решился Патап Максимыч взяться за
дело.
Патап Максимыч только и думает о будущих миллионах. День-деньской бродит взад и вперед по передней горнице и думает о каменных домах
в Петербурге, о больницах и богадельнях, что построит он миру на удивление, думает, как он мели да перекаты на Волге расчистит, железные дороги как строить зачнет… А миллионы все прибавляются да прибавляются… «Что ж, — думает Патап Максимыч, — Демидов тоже кузнецом
был, а теперь посмотри-ка, чем стали Демидовы! Отчего ж и мне таким не
быть… Не обсевок же я
в поле какой!..»
— Замолола!.. Пошла без передышки
в пересыпку! — хмурясь и зевая, перебил жену Патап Максимыч. —
Будет ли конец вранью-то? Аль и
в самом
деле бабьего вранья на свинье не объедешь?.. Коли путное что хотела сказать — говори скорей, — спать хочется.
Седоки то и
дело задевали головами за ветки деревьев, и их засыпало снегом, которым точно
в саваны окутаны стояли сосны и
ели, склонясь над тропою.
— Бог милостив, — промолвил паломник. — И не из таких напастей Господь людей выносит… Не суетись, Патап Максимыч, — надо
дело ладом делать. Сам я глядел на дорогу: тропа одна, поворотов, как мы от паленой с верхушки сосны отъехали,
в самом
деле ни единого не
было. Может, на эту зиму лесники ину тропу пробили, не прошлогоднюю. Это и
в сибирских тайгах зачастую бывает… Не бойся — со мной матка
есть, она на путь выведет. Не бойся, говорю я тебе.
— Так прячь ее
в кошель. Пустое
дело, значит. Как же тут
быть? — говорил Патап Максимыч.
Зверей уж можно
было видеть. Освещенные заревом, они сидели кругом, пощелкивая зубами. Видно,
в самом
деле они справляли именины звериного царя.
— Да вон у товарища моего матка какая-то
есть… Шут ее знает!.. — досадливо отозвался Патап Максимыч, указывая на Стуколова. — Всякие дороги, слышь, знает. Коробочка, а
в ней, как
в часах, стрелка ходит, — пояснил он дяде Онуфрию… — Так, пустое
дело одно.
— Да как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого
в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о
делах.], чтоб прогулов во всю зиму не
было.
— А чтоб никому обиды не
было, — решил дядя Онуфрий. — Теперича, как до истинного конца дотолковались, оно и свято
дело, и думы нет ни себе, ни нам, и сомненья промеж нас никакого не
будет. А не разберись мы до последней нитки, свара, пожалуй,
в артели пошла бы, и это уж последнее
дело… У нас все на согласе, все на порядках… потому — артель.