Неточные совпадения
Притом же у него расколом дружба и знакомство с
богатыми купцами держались, кредита от раскола больше
было.
Отец тысячник выдаст замуж в дома
богатые, не у квашни стоять, не у печки девицам возиться, на то
будут работницы; оттого на белой работе да на книгах больше они и сидели.
— Зачала Лазаря! — сказал, смеясь, Патап Максимыч. — Уж и Рассохиным нечего
есть! Эко слово, спасенная душа, ты молвила!.. Да у них, я тебе скажу, денег куча; лопатами, чай, гребут. Обитель-то ихняя первыми
богачами строена. У вас в Комарове они и хоронились, и постригались, и каких за то вкладов не надавали! Пошарь-ка у Досифеи в сундуках, много тысяч найдешь.
— Эту тошноту мы вылечим, — говорил Патап Максимыч, ласково приглаживая у дочери волосы. — Не плачь, радость скажу. Не хотел говорить до поры до времени, да уж, так и
быть, скажу теперь. Жениха жди, Настасья Патаповна. Прикатит к матери на именины… Слышишь?.. Славный такой, молодой да здоровенный, а
богач какой!.. Из первых…
Будешь в славе, в почете жить, во всяком удовольствии… Чего молчишь?.. Рада?..
— Куда, чай, в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой
богач к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских головах сидел, в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не
будет.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него
был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у
богатого отца молодые дочери
есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
Мавре
было все равно. Ей хоть сейчас с татарином ли, с жидом ли повенчаться, а Микешка по старой вере
был крепок. Частенько потом случалось, что в надежде на
богатого зятя, Патапа Максимыча, к нему в кабаках приставали вольны девицы да мирские вдовицы: обвенчаемся, мол. У Микешки один ответ на таки речи бывал...
— Вот вы тысячники, богатеи: пересчитать только деньги ваши, так не один раз устанешь… А я что перед вами?.. Убогий странник, нищий, калика перехожий… А стоит мне захотеть, всех миллионщиков
богаче буду… Не хочу. Отрекся от мира и от богатства отказался…
Ты сыщешь, а
богатый золотопромышленник из-под носу его у тебя выхватит, к своим рукам приберет, а тебя из тайги-то взашей, чтоб и духа твоего там не
было.
— Я вам, сударыня Аксинья Захаровна, про одного моего приятеля расскажу, — продолжал старик Снежков. — Стужин
есть, Семен Елизарыч, в Москве. Страшный
богач: двадцать пять тысяч народу у него на фабриках кормится. Слыхали, поди, Патап Максимыч, про Семена Елизарыча? А может статься, и встречались у Макарья — он туда каждый год ездит.
— Да что ты… Полно!.. Господь с тобой, Яким Прохорыч, — твердил Патап Максимыч, удерживая паломника за руку. — Ведь он
богатый мельник, — шутливо продолжал Чапурин, — две мельницы у него
есть на море, на окияне. Помол знатный: одна мелет вздор, другая чепуху… Ну и пусть его мелют… Тебе-то что?
Потому Снежков и
был уверен, что рассказ про житье
богатых московских старообрядцев будущему свату по мысли придется, — но такая судьба ему выпала, — оборвался…
За Волгой, в лесах, в Черной рамени, жил-был крестьянин,
богатый мужик. У того крестьянина дочка росла. Дочка росла, красой полнилася. Сама белая, что кипень, волосы белокурые, а брови — черный соболь, глаза — угольки в огне…
Это
был один из самых
богатых и самых строгих скитов.
Под именем «канонниц», или «читалок», скитские артели отправляли в Москву и другие города молодых белиц к
богатым одноверцам «стоять негасимую свечу», то
есть день и ночь читать псалтырь по покойникам, «на месте их преставления», и учить грамоте малолетних детей в домах «христолюбивых благодетелей».
Вскоре после «Соловецкого сиденья» на Каменном Вражке поселился пришлый из города Торжка
богатый старообрядец, по прозвищу Комар. По имени его и скит прозвали Комаровым. Сначала тут
было четыре обители, к концу прошлого столетия
было их до сорока, а жителей считалось до двух тысяч.
Тогда же пришла на Каменный Вражек Манефа Старая.
Была она из купеческого рода Осокиных, города Балахны,
богатых купцов, имевших суконную фабрику в Казани и медеплавильные заводы на отрогах Урала. Управляющие демидовскими заводами на Урале
были ей также свойственники. Когда Осокины стали дворянами, откинулись они от скита раскольничьего, обитель обедняла, и обитель Осокиных прозвалась обителью Рассохиных. Бедна и скудна
была, милостями матери Манефы только и держалась.
Но самою
богатою, самою знатною обителью стала обитель Манефы Новой, оттого, что в ней прочно основано
было общежительство, строги
были уставы общины и не видано, не слыхано
было про какие-нибудь от них отступления.
Но не одна домовитость, не одна бережливость
были источниками богатств, скопленных в Манефиной обители в первые годы ее существования. Прежние игуменьи, особенно мать Назарета,
обогащали обитель свою иными способами.
Гаврила Маркелыч Залетов даром что из часовенного общества, другие не в пример
богаче его
были…
Пора душу спасать, век мой на исходе», — говаривал он свахам, зачастившим
было к
богатому вдовцу с предложеньями своего товара.
Патап Максимыч очень
был доволен ласками Марьи Гавриловны к дочерям его. Льстило его самолюбию, что такая
богатая из хорошего рода женщина отличает Настю с Парашей от других обительских жительниц. Стал он частенько навещать сестру и посылать в скит Аксинью Захаровну. И Марья Гавриловна раза по два в год езжала в Осиповку навестить доброго Патапа Максимыча. Принимал он ее как самую почетную гостью, благодарил, что «девчонок его» жалует, учит их уму-разуму.
А если не нароет он на Ветлуге дорогой казны?.. Пропадай тогда жизнь бедовая, доля горькая!.. А если помимо Ветлуги выпадут ему несметные деньги, во всем обилье, житье-бытье
богатое?.. И если за такую счастливую долю надо
будет покинуть Настасью Патаповну… забыть ее, другую полюбить?..
— Столько можно нарыть, что первым
богачом будешь, — продолжал Алексей.
Ранним утром на Радуницу поехал Алексей к отцу Михаилу, а к вечеру того же дня из Комарова гонец пригнал. Привез он Патапу Максимычу письмо Марьи Гавриловны. Приятно
было ему то письмо.
Богатая вдова пишет так почтительно, с «покорнейшими» и «нижайшими» просьбами — любо-дорого посмотреть. Прочел Патап Максимыч, Аксинью Захаровну кликнул.
В самом же деле Прохор
был сын
богатого купца Калмыкова.
Но неясны и несвязны
были тогда его думы о
богатом житье-бытье.
— Уж и подлинно чудеса, матушка… Святы твои слова — «чудеса»!.. Да уж такие чудеса, что волосы дыбом… Все, матушка, диву дались и наши, и по другим обителям… Хоть она и важного роду, хоть и
богатая, а, кажись бы, непригоже ей
было так уезжать… Не
была в счету сестер обительских, а все ж в честной обители житие провождала. Нехорошо, нехорошо она это сделала — надо б и стыда хоть маленько иметь, — пересыпала свою речь добродушная мать Виринея.
До того улангерские келейницы жили верст за сто оттоле в лесах Унженских; там у них
был скит большой и
богатый.
Жили они беднее крестьян, а чванства и родовой спеси
было столько, что с каждого хватило бы на дюжину
богатых вельмож.
Рада
была уставщица, наперед знала она, что похвалит ее Манефа за то, что зазвала на обительский праздник столь
богатого и чивого «благодетеля»… Ста два целковых беспременно выпадет от него на честную обитель, да с которой-нибудь из восьми баржей достанется на ее долю добрый запас белуги и осетрины, икры и вязиги, балыков и молок с жирами и всяких иных рыбных снедей. Щедр на подаяния в прежнее время бывал Смолокуров.
Много у той княжны-сироты
было знатных сродников, много
было у ней
богатых свойственников.
— Обители бы польза, матушка, — молвила казначея. — Самоквасовы люди
богатые, а грехи у покойника
были великие… Смолоду, говорят, разбои держал, суда на Волге грабил… Такую душу вымолить не вкруг пальца ниткой обвесть… На деньги Самоквасовы скупиться не станут.
— Девица
есть в обители… — зачала Фленушка. — Хорошая девица, отецкая дочь… Родители
богатые, сама-то молодехонька, да
будь промеж нас сказано, не больно бойка разумом, недальнего ума… Намедни, как мы ездили к невидимому Китежу, успел он как-то хитростный…
— Полноте, матушка. Хоша обитель наша не из
богатых, одначе для такого гостя у самих найдется чем потчевать, — молвила мать Таисея. — А какие блинки-то любите вы? — обратилась она к Василью Борисычу. — Гречневые аль пшеничные, красные то
есть?
Богаче Чапурина во всем приходе никого не
было, а он хоть «записной», но жил с церковным попом в ладах и никогда не оставлял его.
Долго с сердечной любовью разговаривал его Колышкин, уверяя, что деньги завтра
будут готовы, но это не успокоило Патапа Максимыча… Настина тайна в руках страдника — вот что до самого дна мутило душу его, вот что горем его сокрушало… Не пригрозишь теперь
богачу, как грозил дотоль нищему.
Было уже за полночь, когда молодые подъехали к освещенному дому Феклиста Митрича. Перед домом стояла небольшая толпа разного люда. Увидав необычное освещенье дома и зная, что у Феклиста Митрича нет ни именин, ни крестин, ни сговора, тотчас смекнули, что
богатая «самокрутка» где-то сыгралась. И долго стояли они у ворот, хоть глазком бы взглянуть на молодую княгиню, какова из себя, и на князя молодого, кто он таков.
Какими-то судьбами Феклист Митрич проведал, что за человек дом у него нанимал. То главное проведал он, что ему чуть не миллион наследства достался и что этакой-то
богач где-то у них в захолустье уходом невесту берет. «Что́ за притча такая, — думал Феклист. — Такому человеку да воровски жениться! Какой отец дочери своей за него не отдаст? Я бы с радостью любую тотчас!» Как человек ловкий, бывалый, догадливый, смекнул он: «Из скитов, стало
быть, жену себе выхватил».
И крайне удивился, узнав, что казанский
богач при той свадьбе только за дружку
был.
Неточные совпадения
Насыщенные
богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы
есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами.
Оказалось, что все как-то
было еще лучше, чем прежде: щечки интереснее, подбородок заманчивей, белые воротнички давали тон щеке, атласный синий галстук давал тон воротничкам; новомодные складки манишки давали тон галстуку,
богатый бархатный <жилет> давал <тон> манишке, а фрак наваринского дыма с пламенем, блистая, как шелк, давал тон всему.
Когда проносился мимо его
богач на пролетных красивых дрожках, на рысаках в
богатой упряжи, он как вкопанный останавливался на месте и потом, очнувшись, как после долгого сна, говорил: «А ведь
был конторщик, волосы носил в кружок!» И все, что ни отзывалось богатством и довольством, производило на него впечатление, непостижимое им самим.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту
будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец?
богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?
Да ты смотри себе под ноги, а не гляди в потомство; хлопочи о том, чтобы мужика сделать достаточным да
богатым, да чтобы
было у него время учиться по охоте своей, а не то что с палкой в руке говорить: «Учись!» Черт знает, с которого конца начинают!..