Спалив токарню, сам же писарь, как ни в чем не бывало, подговаривал Трифона подать становому объявление. «Как зачнется следствие, — думал он, — запутаю Лохматого бумагами, так оплету, что овина да жалоб и на том свете не забудет». Спознал Морковкин, что Трифон не хочет судиться, что ему мужики «спасибо» за то говорят.
— Ну хорошо, не снесешь, — полушепотом сказала ей Манефа. — Что ж из того?.. Тайно соделанное тайно и судится; падение же очищается слезами и покаянием… Гласного соблазну только бы не было… А то, — вздохнув, прибавила Манефа, — все мы люди, все человеки, все во грехах, яко в блате, валяемся… Един Бог без греха…
Он уж обжился тут, привык и вошел во вкус; кушал много, в бане мылся, полнел, уже судился с обществом и с обоими заводами, и очень обижался, когда мужики не называли его «ваше высокоблагородие».
Красавина. Суд? Что ты, в уме ли? А судиться так судиться! Ты думаешь, я испугалась! Давай судиться! Подавай на меня просьбу! Я ответ найду. В какой суд на меня жаловаться пойдешь?
– Может, уже начнём судиться? – подал голос котёнок, который и раньше не очень любил своё полное имя. Но сегодня ему почему-то стало за него особенно стыдно.
Да и сейчас я бы не стал судиться с роднёй родителей, хотя бы в память о них…
– Может, уже начнём судиться? – подал голос котёнок, который и раньше не очень любил своё полное имя. Но сегодня ему почему-то стало за него особенно стыдно.
– Если они собираются судиться, – шептались между собой соседи, – то остаётся только пожелать, чтобы дело сложилось благоприятно для обеих сторон.