Бог нам дает много, а нам-то все мало, Не можем мы, людие, ничем ся наполнить! И ляжем мы в гробы, прижмем руки к сердцу, Души наши пойдут по делам своим, Кости наши пойдут по земле на предание, Телеса наши пойдут червям на съедение, А богатство, гордость, слава куда пойдут?
Из Кижиц показалось церковное шествие: хоругви, кресты и, наконец, всеми ожидаемая икона, во время о́но, как гласит предание, спасшая Казань от моровой язвы.
Когда же соловецкие отцы не восхотели Никоновых новин прияти и укрепились за отеческие законы и церковное предание, тогда в Соловках был инок схимник Арсений, старец чудного и высокого жития, крепкий ревнитель древлего благочестия.
— «И рече преподобный Памва ученику своему, — нараспев стала Таифа читать, — се убо глаголю, чадо, яко приидут дние, внегда расказят иноцы книги, загладят отеческая жития и преподобных мужей предания, пишущие тропари́ и еллинская писания. Сего ради отцы реша: «Не пишите доброю грамотою, в пустыне живущие, словес на кожаных хартиях, хочет бо последний род загладити жития святых отец и писати по своему хотению».
Все приходившие молились у гробницы, брали песочку, иные отламывали кусочки гнилушек от гóлубца, а потом шли умываться к целительному кладезю, по преданью, ископанному руками самого Софонтия.
На небольшой полянке, середи частого елового леса, стоял высокий деревянный крест с прибитым в середине медным распятьем. Здесь, по преданью, стояла келья отца Варлаама, здесь он сожег себя со ученики своими. Придя на место и положив перед крестом обычный семипоклонный нача́л, богомольцы стали по чину, и мать Аркадия, заметив, что отец Иосиф намеревается начать канон, поспешила «замолитвовать». Не хотела и тут ему уступить, хоть по скитским обычаям первенство следовало Иосифу, как старцу.
Город ли то Кидиш, что во дни стародавние от «поганой рати» спасен был Ильей Муромцем, славный ли город Пóкидыш, куда ездил богатырь Суровец Суздалец гостить-пировать у ласкового князя Михайлы Ефимонтьевича, не отсюда ль ветлужский князь Никита Байборода чинил набеги на земли московские, пробираясь лесами до Соли Галицкой, — молчат преданья [Былины об Илье Муромце и про Суровца Суздальца.
В «синодике» после святейших патриархов и благочестивых царей вписаны были старинные знатные роды: Лопухиных, Головиных, князей Ромодановских, Троекуровых, Голицыных, Куракиных. А первее всех писан род князей Болховских. И под тем родом такие слова приписаны были: «…и сродников их: царей и великих князей Петра и Петра всея Великия и Малыя и Белыя России, царицы Евдокии во иночестве Елены, царевича Алексия и царевны Наталии… Не постави им сый человеколюбче во осуждение забвения древлеотеческих преданий».
И от того «синодика» больше, чем от лопухинской ленты, разносилось между керженскими и чернораменскими жителями баснословных рассказов и новоизмышленных преданий.
— Встань, матушка, встань, — строго и внушительно молвила ей Манефа. — Не пригожее дело затеяла… Мы с тобой во едином чину… Как же тебе великим обычаем мне поклоняться?.. Преданию противно, мать Таисея.
Не стучит, не гремит, ни копытом говорит, безмолвно, беззвучно по синему небу стрелой калено́й несется олень златорогий… [Златорогий олень, как олицетворение солнца, нередко встречается в старинных песнях, сказках и преданиях русского Севера.] Без огня он горит, без крыльев летит, на какую тварь ни взглянет, тварь возрадуется… Тот олень златорогий — око и образ светлого бога Ярилы — красное солнце…
Другое предание гласит, что некая сиамская принцесса, купаясь, нанизывала на хвост своей кошки дорогие кольца, а чтобы та не потеряла драгоценности, хозяйка завязывала хвост любимицы узелком.
При этом древние предания сохранились практически неизменными – как некое драгоценное наследие, тронуть которое было бы святотатством.
Для них был не столь важен храм, сколько синагога и устные народные предания и запреты.
Другое предание гласит, что некая сиамская принцесса, купаясь, нанизывала на хвост своей кошки дорогие кольца, а чтобы та не потеряла драгоценности, хозяйка завязывала хвост любимицы узелком.