— Да как вам сказать, сударыня? — ответила Манефа. — Вы ее хорошо знаете, девка всегда была скрытная, а в голове дум было много. Каких, никому, бывало, не выскажет… Теперь пуще прежнего — теперь не сговоришь с ней… Живши в обители, все-таки под смиреньем была, а как отец с матерью потачку дали, власти над собой знать не хочет… Вся в родимого батюшку — гордостная, нравная, своебычная — все бы ей над каким ни на есть человеком покуражиться…
Подождите, говорит, подождите; я с своими коплеными нескоро расстанусь; прежде я вас жить поучу, за свое добро над вами покуражусь так, что вы и деньгам не обрадуетесь».
Чудеса!» Не знаю, догадался ли Харлов о том, какие мысли бродили в головах его «подданных», захотел ли он в последний раз покуражиться, только он вдруг открыл форточку, приставил к отверстию голову и закричал громовым голосом: «Повиноваться!» Потом он захлопнул форточку.
Просто человек уже не нуждается в дополнительной рекламе и самоутверждении, его авторитет вне сомнения, и можно слегка покуражиться, нося не очень-то героическое имя.
Он явно заранее знал ответ и просто наслаждался возможностью покуражиться.
Просто человек уже не нуждается в дополнительной рекламе и самоутверждении, его авторитет вне сомнения, и можно слегка покуражиться, нося не очень-то героическое имя.