— Постой, постой, мое дитятко, милая моя, сердечная ты моя девочка!.. Как бы знала ты!.. О Господи, Господи, не вмени во грех рабе твоей!.. Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей, отжени от мене омрачение помыслов… Уйди, Фленушка, уйди… Кликни Евпраксеюшку с Анафролией… Ступай, ступай!..
— Видишь ли, Пантелей Прохорыч, — собравшись с силами, начал Алексей свою исповедь, — у отца с матерью был я дитятко моленное-прошенное, первенцом родился, холили они меня, лелеяли, никогда того на ум не вспадало ни мне, ни им, чтоб привелось мне когда в чужих людях жить, не свои щи хлебать, чужим сýгревом греться, под чужой крышей спать…
Родимая моя доченька, Любимое мое дитятко, Настасья свет Патаповна, Тебе добро принять пожаловать Стакан да пива пьяного, Чарочку да зелена вина, От меня, от горюши победныя. С моего ли пива пьяного Не болит буйна головушка, Не щемит да ретиво сердце; Весело да напиватися И легко да просыпатися. Ты пожалуй, бела лебедушка, Хлеба-соли покушати: Дубовы столы порасставлены, Яства сахарны наношены.
— В дальнюю сторонушку!.. На три-то годика!.. — всплеснув руками, зарыдала Фекла Абрамовна и, поникши головой, тяжело опустилась на скамейку. — Покидаешь ты нас, дитятко!.. Покидаешь отца с матерью!.. Покидаешь родиму́ сторонушку!..
Балансировать на острых камнях – само по себе опасно, а когда на дитятко ещё и туша в три раза больше нападает – никакие материнские нервы не выдержат.
– Уж это самое бессомненное дело, касатка! Как попьёшь навар с корешков любистка, то и дождёшься желанного, родишь любимое дитятко…
– Милое дитятко, – ответила она, – я об этом сказать тебе не могу.
Балансировать на острых камнях – само по себе опасно, а когда на дитятко ещё и туша в три раза больше нападает – никакие материнские нервы не выдержат.