Неточные совпадения
Меня удивило
то,
что Лиза улыбалась, хотя это и делалось из вежливости к жильцу. Затем, она была так счастлива,
что успела первой сообщить мне взволновавшую всю улицу новость.
Главным неудобством моей комнаты было
то,
что она отделялась от хозяйской половины очень тонкой дощатой стенкой, и слышно было каждое слово, которое говорилось по обе ее стороны.
Все эти события совершенно вышибли меня из рабочей колеи, и я, вместо
того чтобы дописывать свою седьмую главу, глядел в окно и прислушивался ко всему,
что делалось на хозяйской половине, совсем не желая этого делать, как это иногда случается.
— Пишет? Та-ак… — тянул гость и с упрямством пьяного человека добавил: — А я все-таки пойду и познакомлюсь, черт возьми…
Что же тут особенного? Ведь я не съем.
Иначе оставалось бы сделать
то же,
что устроил ваш канатчик.
Немало меня смущало и
то обстоятельство,
что в комнате я был один.
Дело в
том,
что мной была задумана целая серия романов, на манер «Ругонов» Золя.
— Да… Досыта эта профессия не накормит, ну, и с голоду окончательно не подохнете. Ужо я переговорю с Фреем, и он вас устроит. Это «великий ловец перед господом»… А кстати, переезжайте ко мне в комнату. Отлично бы устроились… Дело в
том,
что единолично плачу за свою персону восемь рублей, а вдвоем мы могли бы платить, ну, десять рублей, значит, на каждого пришлось бы по пяти. Подумайте… Я серьезно говорю. Я ведь тоже болтаюсь с газетчиками, хотя и живу не этим… Так, между прочим…
Кто знает,
что было бы, если бы я остался на старой квартире, и делается обидно, из каких ничтожных мелочей складывается
то неизвестное, которое называется жизнью.
Моя добрая мать не подумала только одного,
что у каждого, даже столичного подлеца должна быть тоже одна добрая мать, которая думает
то же самое,
что и одна моя добрая мать.
Нужно тебе сказать,
что я постоянно удивляюсь
тому,
что делается кругом меня.
Да, так меня удивляет вот
то,
что мы сидим и пьем чай: я — уроженец далекого северо-востока, а ты — южанин.
А сколько по этим кладбищам гниет не успевших даже проявить себя талантов, сильных людей, может быть, гениев, — смотришь на эти могилы и чувствуешь,
что сам идешь по дороге вот этих неудачников-мертвецов, проделываешь
те же ошибки, повинуясь простому физическому закону центростремительной силы.
Я пожалел свое покинутое одиночество еще раз и чувствовал в
то же время,
что возврата нет, а оставалось одно — идти вперед.
Удивительнее всего
то,
что студенты-медики на голодный желудок изучали свою гигиену, которая так любезно предлагает самые рациональные методы питания, а относительно самой обыкновенной русской каши глухо молчит.
— Ведь
то же самое было и третьего и четвертого дня, когда ты уходил из дому… Но тогда приходили другие — я в этом убежден. По голосу слышу… О, проклятый черкес!.. Ты только представь себе,
что вместо нас в этой комнате жила бы Анна Петровна?..
— Э, вздор! Можешь надеть мои ботинки и мои штаны. Если тебя смущает твоя пестрая визитка,
то пусть другие думают,
что ты оригинал: все в черном, а ты не признаешь этого по твоим эстетическим убеждениям. Только и всего…
Единственным основанием для этого могло служить только
то,
что он в течение трех лет своего студенчества успел побывать в технологическом институте, в медицинской академии, а сейчас слушал лекции в университете, разом на нескольких факультетах, потому
что не мог остановиться окончательно ни на одной специальности.
Сколько ненужной лжи и дрянных, ненужных слов, интимной подкладкой которой служило только
то,
что молодые подающие надежды энтомологи-черви скромно подтачивали старые пни и гнилые колоды родной науки.
Приблизительно происходило
то же,
что с немецким лесом, который был съеден ничтожными жуками.
Никто не будет печатать мою галиматью, а если «Наша газета» напечатает,
то будет еще хуже, потому
что появится возражение.
Одним словом, скверно, а всего сквернее
то,
что я никак не мог вообразить себя умным человеком.
Утро было ужасное. Отчет должен был быть готов к восьми часам, и я работал, как приговоренный к смертной казни. Нужно было вылепить из отрывочных замечаний, занесенных в репортерскую книжку, хоть что-нибудь осмысленное и до известной степени целое. Это была жестокая практика… Убивало главным образом
то,
что нужно было кончить к восьми часам.
— Как ничего?.. А
что скажут господа ученые, о которых я писал?
Что скажет публика?.. Мне казалось,
что глаза всей Европы устремлены именно на мой несчастный отчет… Весь остальной мир существовал только как прибавление к моему отчету. Роженица, вероятно, чувствует
то же, когда в первый раз смотрит на своего ребенка…
Громадное неудобство этой работы заключалось в
том,
что она отнимала ужасно много времени.
За этим немедленно следовал целый реестр искупающих поступков, как очистительная жертва. Всякое правонарушение требует жертв… Например, придумать и сказать самый гнусный комплимент Федосье, причем недурно поцеловать у нее руку, или не умываться в течение целой недели, или — прочитать залпом самый большой женский роман и т. д. Странно,
чем ярче было такое раскаяние и
чем ужаснее придумывались очищающие кары,
тем скорее наступала новая «ошибка». В психологии преступности есть своя логика…
Прилив средств и необходимость деловых сношений с «академией» совершенно нарушали всю программу нашей жизни, хотя мы и давали каждый день в одиночку и сообща самые торжественные клятвы,
что это последняя «ошибка» и ничего подобного не повторится. Но эти добрые намерения принадлежали, очевидно, к
тем, которыми вымощен ад.
Именно в один из таких тяжелых дней, когда я скрылся из дому к знакомому студенту-технологу, и произошло
то,
что перевернуло жизнь Пепки наирадикальнейшим образом.
—
Что значит? В нашем репертуаре это будет называться: месть проклятому черкесу… Это
те самые милые особы, которые так часто нарушали наш проспект жизни своим шепотом, смехом и поцелуями. Сегодня они вздумали сделать сюрприз своему черкесу и заявились все вместе. Его не оказалось дома, и я пригласил их сюда! Теперь понял? Желал бы я видеть его рожу, когда он вернется домой…
Затем Пепко сделал рукой свой единственный жест, сладко зажмурил глаза и кончил
тем,
что бросился на свою кровать. Это было непоследовательно, как и дальнейшие внешние проявления собственной Пепкиной эмоции. Он лежал на кровати ничком и болтал ногами; он что-то бормотал, хихикал и прятал лицо в подушку; он проявлял вообще «резвость дитяти».
Дело в
том,
что у Пепки была настоящая тайна, о которой он не говорил, но относительно существования которой я мог догадываться по разным аналогиям и логическим наведениям.
Когда Пепко после утренней откровенности вышел, в комнату заявилась Федосья. Она как-то особенно старательно вытирала пыль и кончила
тем,
что обратилась ко мне с следующим воззванием...
— А
та, которая с письмами… Раньше-то Агафон Павлыч у ней комнату снимал, ну, и обманул. Она вдова, живет на пенсии… Еще сама как-то приходила. Дуры эти бабы… Ну,
чего лезет и людей смешит? Ошиблась и молчи… А я бы этому Фоме невероятному все глаза выцарапала. Вон каким сахаром к девушке-то подсыпался… Я ее тоже знаю: швейка. Дама-то на Васильевском острове живет, далеко к ней ходить, ну, а эта ближе…
— Меня удивляет, Федосья Ниловна, ваша слабость говорить о
том,
чего вы не знаете…
— А вот хоть бы
то,
что мы сейчас идем. Ты думаешь,
что все так просто: встретились случайно с какими-то барышнями, получили приглашение на журфикс и пошли… Как бы не так! Мы не сами идем, а нас толкает неумолимый закон… Да, закон, который гласит коротко и ясно: на четырех петербургских мужчин приходится всего одна петербургская женщина. И вот мы идем, повинуясь закону судеб, влекомые наглядной арифметической несообразностью…
То была работа Сизифа, потому
что приходилось по десяти раз переделывать каждую главу, менять план, вводить новых лиц, вставлять новые описания и т. д.
И как понятно — ведь я
то же самое думал и чувствовал,
что они писали, а они умели угадать самые сокровенные движения души, самые тайные мысли, всю ложь и неправду жизни.
Кажется,
чего проще — разбить поэму на части и главы, а между
тем это представляло непреодолимые трудности, — действующие лица никак не укладывались в предполагаемые рамки, и самое действие не поддавалось расчленению.
А затем действующие лица так мало походили на живых людей, начиная с
того,
что резко разграничивались на два разряда — собственно героев и мерзавцев по преимуществу.
Вот указать на него, раскрыть все тонкости, всю гармонию, все
то,
что благодаря этой природе отливается в национальные особенности, начиная песней и кончая общим душевным тоном.
Мне много помогло еще
то,
что я с детства бродил с ружьем по степи и в лесу и не один десяток ночей провел под открытым небом на охотничьих привалах.
Было о
чем подумать,
тем более
что все жили одной литературной поденщиной.
— Молодой человек, ведь вам к экзамену нужно готовиться? — обратился он ко мне. — Скверно… А вот
что: у вас есть богатство. Да… Вы его не знаете, как все богатые люди: у вас прекрасный язык. Да… Если бы я мог так писать,
то не сидел бы здесь. Языку не выучишься — это дар божий… Да. Так вот-с, пишете вы какой-то роман и подохнете с ним вместе. Я не говорю,
что не пишите, а только надо злобу дня иметь в виду. Так вот
что: попробуйте вы написать небольшой рассказец.
А я двух стихов не слеплю,
тем более
что тут особенное условие: нужно, чтобы везде ударение приходилось на буквы а, о и е.
Это не
то,
что мои романсы с а, о и е.
— И отлично. Четыре целковых обеспечивают вполне порядочность… Сегодня же мы будем слушать «Динору», черт возьми, или ты наплюй мне в глаза.
Чем мы хуже других,
то есть людей, которые могут выбрасывать за абонемент сотни рублей? Да, я буду слушать Патти во
что бы
то ни стало, хоть бы земной шар раскололся на три половины, как говорят институтки.
Психология Пепки отличалась необыкновенно быстрыми переходами от одного настроения к другому,
что меня не только поражало, но до известной степени подчиняло. В нем был какой-то дремавший запас энергии, именно
то незаменимое качество, когда человек под известным впечатлением может сделать
что угодно. Конечно, все зависело от направления этой энергии, как было и в данном случае.
Второй подъем даже для молодых ног на такую фатальную высоту труден. Но вот и роковой пятый ярус и
те же расшитые капельдинеры. Дядя Петра сделал нам знак глазами и, как театральное привидение, исчез в стене. Мы ринулись за ним согласно уговору, причем Пепко чуть не пострадал, — его на лету ухватил один из капельдинеров так,
что чуть не оторвал рукав.
Спуститься в темноте с высоты пятого яруса было делом нелегким и рискованным, но молодость счастлива
тем,
что не рассуждает в таких случаях.
Это совершенно особенное чувство: ведь ничего дурного нет в
том,
что человек сидит и пишет роман, ничего нет дурного и в
том,
что он может написать неудачную вещь, — от неудач не гарантированы и опытные писатели, — и все-таки являлось какое-то нехорошее и тяжелое чувство малодушия.