Неточные совпадения
— Пишет? Та-ак… — тянул гость и с упрямством пьяного человека добавил: — А я все-таки пойду и познакомлюсь, черт возьми… Что же тут особенного?
Ведь я не съем.
Тэ-тэ… да
ведь это
такие праведники, без которых несть граду стояния…
— Да… Досыта эта профессия не накормит, ну, и с голоду окончательно не подохнете. Ужо я переговорю с Фреем, и он вас устроит. Это «великий ловец перед господом»… А кстати, переезжайте ко мне в комнату. Отлично бы устроились… Дело в том, что единолично плачу за свою персону восемь рублей, а вдвоем мы могли бы платить, ну, десять рублей, значит, на каждого пришлось бы по пяти. Подумайте… Я серьезно говорю. Я
ведь тоже болтаюсь с газетчиками, хотя и живу не этим…
Так, между прочим…
— Э, голубчик, оставим это! Человек, который в течение двух лет получил петербургский катарр желудка и должен питаться рубцами,
такой человек имеет право на одно право — быть откровенным с самим собой.
Ведь я средний человек, та безразличность, из которой ткется ткань жизни, и поэтому рассуждаю, как нитка в материи…
— Но
ведь я по части энтомологии ни бельмеса не смыслю… Что-то
такое о жучках, бабочках, козявках…
Ведь я
так ее любил и
так тосковал по ней, придавленный петербургской слякотью, сыростью и вообще мерзостью.
— Молодой человек,
ведь вам к экзамену нужно готовиться? — обратился он ко мне. — Скверно… А вот что: у вас есть богатство. Да… Вы его не знаете, как все богатые люди: у вас прекрасный язык. Да… Если бы я мог
так писать, то не сидел бы здесь. Языку не выучишься — это дар божий… Да.
Так вот-с, пишете вы какой-то роман и подохнете с ним вместе. Я не говорю, что не пишите, а только надо злобу дня иметь в виду.
Так вот что: попробуйте вы написать небольшой рассказец.
Ведь земля еще вращается на своей оси, солнце еще светит, — следовательно, нет
такого положения, из которого не было бы выхода.
— А я все-таки буду в театре, — повторял Пепко, спускаясь по лестнице. —
Ведь другие будут же слушать… Затем, два рубля тоже что-нибудь значат.
Это совершенно особенное чувство:
ведь ничего дурного нет в том, что человек сидит и пишет роман, ничего нет дурного и в том, что он может написать неудачную вещь, — от неудач не гарантированы и опытные писатели, — и все-таки являлось какое-то нехорошее и тяжелое чувство малодушия.
— Э, вздор, старая эстетика! Вот для чего стоит жить, — проговорил он, указывая на красивую даму, полулежавшую в коляске. — Для
такой женщины стоит жить…
Ведь это совсем другая зоологическая разновидность, особенно по сравнению с теми дамами, с которыми нам приходится иметь дело. Это особенный мир, где на первом месте стоит кровь и порода. Сравни извозчичью клячу и кровного рысака —
так и тут.
— Нет, не то… Положим, я простой дворняга, но это мне не мешает чувствовать красоту вот
таких гордых, холодных и красиво-недоступных патрицианок.
Ведь это высшая форма полового подбора…
— Совершенно серьезно…
Ведь это только кажется, что у них
такие же руки и ноги,
такие же глаза и носы,
такие же слова и мысли, как и у нас с тобой. Нет, я буду жить только для того, чтобы
такие глаза смотрели на меня, чтобы
такие руки обнимали меня, чтобы
такие ножки бежали ко мне навстречу. Я не могу всего высказать и мог бы выразить свое настроение только музыкой.
— Ба! да
ведь это Карлуша, Карл Иваныч Гамм, — изумился Пепко, разводя руками. — Вот
так штука! А это — его хор, другими словами — олицетворение моих кормилиц букв: а, о и е.
Ведь вся жизнь
так пройдет, меж пальцев, все только будешь собираться жить и думать, что настоящее гнусное положение только пока,
так, а завтра начнется уже суть жизни.
— И этого нет, потому что и в пороках есть своя обязательная хронология. Я не хочу сказать, что именно я лучше — все одинаковы. Но
ведь это страшно, когда человек сознательно толкает себя в пропасть… И чистота чувства, и нетронутость сил, и весь духовный ансамбль — куда это все уходит? Нельзя безнаказанно подвергать природу
такому насилию.
— Ты забыл только одно, Пепко: все вы, мужчины, подлецы… — говорила Мелюдэ, задыхаясь от хохота. — Особенно мне нравятся вот
такие проповедники, как ты.
Ведь хорошие слова
так дешево стоят…
— Мелюдэ… Физиологи делают
такой опыт: вырезают у голубя одну половину мозга, и голубь начинает кружиться в одну сторону, пока не подохнет. И Мелюдэ тоже кружится… А затем она очень хорошо сказала относительно подлецов:
ведь в каждом из нас притаился неисправимый подлец, которого мы
так тщательно скрываем всю нашу жизнь, — вернее, вся наша жизнь заключается в этом скромном занятии. Из вежливости я говорю только о мужчинах… Впрочем, я, кажется, впадаю в философию, а в большом количестве это скучно.
Ведь это было нахальством, что
такие нелепые сапожищи осмелились шагать рядом с прюнелевыми крошечными ботинками.
— Миленький, простите… Я
так страдала,
так измучилась… Идите, голубчик, спать, а я посижу здесь. С первым поездом уеду в Петербург… Кланяйтесь Агафону Павлычу и скажите, что он напрасно считает меня
такой…
такой нехорошей.
Ведь только от дурных женщин бегают и скрываются…
—
Ведь и мы могли бы
так же жить на даче с Агафоном Павлычем…
Ведь я ее вел к
такому светлому будущему и вперед отдавал ей всю свою славу, всю жизнь.
Ведь я по своей испорченности могу думать об этом, следовательно, допускаю
такую возможность.
И
ведь знаю, отлично знаю, что не отравится и не утопится, а все-таки как-то жутко…
Ведь, кажется, можно было написать хорошую «вещицу» и для этой толпы, о которой автор мог и не думать, но это только казалось, а в действительности получалось совсем не то: еще ни одно выдающееся произведение не появлялось на страницах изданий
таких Иванов Иванычей, как причудливая орхидея не появится где-нибудь около забора.
И
ведь это только
так кажется, что все это пока,
так, до поры до времени, а настоящее еще будет там, впереди, — ничего не будет, кроме деликатной перемены одной дыры на другую.
— Не стоит? Хе-хе… А почему же именно я должен был потерять деньги, а не кто-нибудь другой, третий, пятый, десятый? Конечно, десять рублей пустяки, но в них заключалась плата за квартиру, пища, одежда и пропой. Я теперь даже писать не могу… ей-богу! Как начну,
так мне и полезет в башку эта красная бумага:
ведь я должен снова заработать эти десять рублей, и у меня опускаются руки. И мне начинает казаться, что я их никогда не отработаю… Сколько бы ни написал, а красная бумага все-таки останется.
— Как чужие?
Ведь Анна Петровна — моя сестра, родная сестра. Положим, мы видимся очень редко, но все-таки сестра… У вас нет сестры-девушки? О, это очень ответственный пост… Она делает глупость, — я это сказала ей в глаза. Да… Она вас оскорбила давеча совершенно напрасно, — я ей это тоже высказала. Вы согласны? Ну, значит, вам нужно идти к ней и извиниться.
— Послушай, ты должен быть мне благодарен, — заметил Пепко, принимая какой-то великодушный вид. — Да, благодарен.
Ведь я мог бы тебе сказать, что все это можно бы предвидеть и что именно я это предвидел и
так далее. Но я этого не делаю, и ты чувствуй.
Ведь это было
так недавно, чуть не на днях…
Не правда ли, я
ведь еще
так молод, и это было бы величайшей несправедливостью — умереть на рассвете жизни.
— А независимость Сербии? Зверства турок? Первые добровольцы? И теперь не понимаешь? Ха-ха!..
Так я тебе скажу: это мое спасение, мой последний ход… Ты видишь, вон там сидит на скамейке дама и злится, а человек, на которого она злится, возьмет да и уйдет добровольцем освобождать братьев славян от турецкого зверства.
Ведь это, голубчик, целая идеища… Я даже во сне вижу этих турок. Во мне просыпается наша славянская стихийная тяга на Восток…
— Нет, не могу, Вася. Мне нужен этот трактирный воздух… И чтобы трактир был
такой, с грязцой: салфетки коробом, заржавленные, у лакеев фраки в пятнах, посуда разномастная, у буфетчика красный нос, — одним словом, полное великолепие. Да… Я
ведь, кроме чая, ни-ни.
Ведь в каждом русском человеке сидит именно
такой подвижник.
Мне было обидно, что
так нелепо поместились мои первые восторги;
ведь я даже не любил Аграфены Петровны, а отдавался простому физическому влечению.
К Андрею Иванычу у меня было смешанное чувство ненависти, презрения и ревности;
ведь никто
так не ревнует, как любовник.
— Ежели разобрать,
так что я для вас, Василий Иваныч?
Так, игрушка… Мало ли нашего брата, дур-баб. А оно все-таки как-то обидно… И ваше дело молодое, жить захотите… да. Оно уж все
так на свете делается… Скучно вам со мной,
ведь я вижу.
Я заметил, что он прежде всего идеализировал тех женщин, за которыми ухаживал, —
ведь и герцогини
так же устроены.
С другой стороны, являлась мысль, что
ведь и он, этот замотавшийся петербургский чиновник, родился тоже не
таким, а дошел до своего настоящего длинным путем и что я, повидимому, иду именно по этому пути.
Комната имела при
таком освещении очень некрасивый вид, и невольно являлась мысль, что
ведь есть же в Петербурге хорошие, светлые, сухие и теплые комнаты.
— Голубчик, да
ведь это и есть хлеб насущный: и я ему не пирогами буду откладывать, а пропишу
такую вселенскую смазь, что благосклонный читатель только ахнет.
Неточные совпадения
— А ей-богу,
так!
Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы.
Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись
ведь только десяток,
так вот уж у него славная деньга.
Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный
таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца не было, — зачем вы исчисляете все их качества,
ведь в них толку теперь нет никакого,
ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
«Конечно, — говорили иные, — это
так, против этого и спору нет: земли в южных губерниях, точно, хороши и плодородны; но каково будет крестьянам Чичикова без воды? реки
ведь нет никакой».
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж это?
Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
—
Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.