Агния молча проглотила эту обиду и все-таки
не переставала любить Галактиона. В их доме он один являлся настоящим мужчиной, и она любила в нем именно этого мужчину, который делает дом. Она тянулась к нему с инстинктом здоровой, неиспорченной натуры, как растение тянется к свету. Даже грубая несправедливость Галактиона не оттолкнула ее, а точно еще больше привязала. Даже Анфуса Гавриловна заметила это тяготение и сделала ей строгий выговор.
Неточные совпадения
Хозяйку огорчало главным образом то, что гость почти ничего
не ел, а только пробовал. Все свои ржаные корочки сосет да похваливает. Зато хозяин
не терял времени и за жарким переехал на херес, — значит, все было кончено, и Анфуса Гавриловна
перестала обращать на него внимание. Все равно
не послушает после третьей рюмки и устроит штуку. Он и устроил, как только она успела подумать.
—
Перестань болтать глупости! Как тебе
не стыдно?
—
Перестань говорить глупости! Ты прикидываешься такой, а сама совсем
не такая.
— Ну,
перестань. Я знаю, что сердишься. А только напрасно… Я тебе зла
не жалаю, и мне ничего твоего
не нужно. Своего достаточно.
—
Перестань ты, Илья Фирсыч… Еще неизвестно, кто кого переживет, а раньше смерти
не умирают.
Полуянов был осужден. Его приговорили к ссылке в
не столь отдаленные места Сибири, что было равносильно возвращению на родину. Он опять упал духом и вместо последнего слова расплакался самым глупым образом. Его едва успокоили. В момент приговора Харитины в зале суда уже
не было. Она
перестала интересоваться делом и уехала с доктором утешать Прасковью Ивановну.
Полуянов как-то совсем исчез из поля зрения всей родни. О нем
не говорили и
не вспоминали, как о покойнике, от которого рады были избавиться. Харитина время от времени получала от него письма, сначала отвечала на них, а потом
перестала даже распечатывать. В ней росло по отношению к нему какое-то особенно злобное чувство. И находясь в ссылке, он все-таки связывал ее по рукам и по ногам.
—
Перестань зубы заговаривать… Знаю. Рано немножко обрадовалась Харитина Харитоновна. Я
не позволю себя срамить… я… я…
Он давно
перестал бывать у Стабровских, раззнакомился почти со всеми и никого
не желал видеть.
К себе Нагибин
не принимал и жил в обществе какой-то глухой старухи кухарки. Соседи видели, как к нему приезжал несколько раз Ечкин, потом приходил Полуянов, и, наконец, видели раз, как рано утром от Нагибина выходил Лиодор. Дальнейшие известия о Нагибине прекратились окончательно. Он
перестал показываться даже на улице.
—
Перестань, Карла… Все равно никто тебе
не поверит.
Прежде всего распалось соглашение винокуров, и Стабровский
перестал получать отступное; потом в банке, видимо, на Стабровском поставили крест и
не считали нужным даже отвечать на его письма; наконец, отдельные лица, обязанные ему всем, проявили самую черную неблагодарность.
—
Перестань, пожалуйста, папа, — уговаривала его Устенька. —
Не стоит даже и говорить о таких пустяках… Будет день — будет и хлеб.
Что было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья //
Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
— То есть не совсем о бугорках. Притом она ничего бы и не поняла. Но я про то говорю: если убедить человека логически, что, в сущности, ему не о чем плакать, то он и перестанет плакать. Это ясно. А ваше убеждение, что
не перестанет?
В ком есть и совесть, и закон, // Тот не укра́дет, не обманет, // В какой бы ну́жде ни был он; // А вору дай хоть миллион — // Он воровать
не перестанет.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно;
перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да
перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я
перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. //
Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Повытчика
перестал звать папенькой и
не целовал больше его руки, а о свадьбе так дело и замялось, как будто вовсе ничего
не происходило.
Уже Ноздрев давно
перестал вертеть, но в шарманке была одна дудка очень бойкая, никак
не хотевшая угомониться, и долго еще потом свистела она одна.