Одним словом, Анфуса Гавриловна оказалась настоящим полководцем, хотя гость уже давно про себя прикинул
в уме всех трех сестер: младшая хоть и взяла и красотой и удалью, а еще невитое сено, икона и лопата из нее будет; средняя в самый раз, да только ленива, а растолстеет — рожать будет трудно; старшая, пожалуй, подходящее всех будет, хоть и жидковата из себя и модничает лишнее.
Неточные совпадения
— Да што с ним разговоры-то разговаривать! — загалдело несколько голосов разом. — Сади его
в темную, а там Флегонт Василич все разберет… Не совсем умом-то старичонко…
— Ты у меня поговори, Галактион!.. Вот сынка бог послал!.. Я о нем же забочусь, а у него пароходы на
уме. Вот тебе и пароход!.. Сам виноват, сам довел меня. Ох, согрешил я с вами: один умнее отца захотел быть и другой туда же… Нет, шабаш! Будет веревки-то из меня вить… Я и тебя, Емельян, женю по пути. За один раз терпеть-то от вас. Для кого я хлопочу-то, галманы вы этакие? Вот на старости лет
в новое дело впутываюсь, петлю себе на шею надеваю, а вы…
К Ечкину старик понемногу привык, даже больше — он начал уважать
в нем его удивительный
ум и еще более удивительную энергию. Таким людям и на свете жить. Только
в глубине души все-таки оставалось какое-то органическое недоверие именно к «жиду», и с этим Тарас Семеныч никак не мог совладеть. Будь Ечкин кровный русак, совсем бы другое дело.
Дальше писарь узнал, как богато живет Стабровский и какие порядки заведены у него
в доме. Все женщины от души жалели Устеньку Луковникову, отец которой сошел с
ума и отдал дочь полякам.
— У Стабровских англичанка всем делом правит, — объяснила Анна, — тоже, говорят, злющая. Уж такие теперь дела пошли
в Заполье, что и
ума не приложить. Все умнее да мудренее хотят быть.
— А
в Кирилловой книге [Кириллова книга — изданный
в 1644 году
в Москве сборник статей, направленных против католической церкви; название получил по первой статье сборника, связанной с именем Кирилла Иерусалимского.] сказано, — отозвался из угла скитский старец: — «Да не будем к тому младенцы
умом, скитающися во всяком ветре учения, во лжи человеческой,
в коварстве козней льщения. Блюдем истинствующие
в любви».
Галактион действительно прервал всякие отношения с пьяной запольской компанией, сидел дома и бывал только по делу у Стабровского. Умный поляк долго приглядывался к молодому мельнику и кончил тем, что поверил
в него. Стабровскому больше всего нравились
в Галактионе его раскольничья сдержанность и простой, но здоровый русский
ум.
И у всех уж на
уме: не хватит своего капитала,
в банке прихвачу и оборочусь.
— Это
в деревню-то? — удивилась Харитина. — Да вы там с женой оба с
ума спятили!
— И то поговаривают, Галактион Михеич. Зарвался старичок… Да и то сказать, горит у нас работа по Ключевой. Все так и рвут… Вот
в Заполье вальцовая мельница Луковникова, а другую уж строят
в верховье Ключевой. Задавят они других-то крупчатников… Вот уж здесь околачивается доверенный Луковникова: за нашею пшеницей приехал. Своей-то не хватает… Что только будет, Галактион Михеич. Все точно с
ума сошли, так и рвут.
Народ-то последнего
ума решился: так и ходит из кабака
в кабак.
«И что только у него, у идола, на
уме? —
в отчаянии думал Вахрушка, перебирая репертуар собственных мыслей. — Все другие люди как люди, даже Шахма, а этот какой-то омморок… Вот Полуштоф так мимо не пройдет, чтобы словечка не сказать, даром что хромой».
— Да ты никак с
ума спятил?! — закричал старик. — Ведь Анфуса Гавриловна, чай, была моя жена, — ну, значит, все мое… Я же все заводил. Кажется, хозяин
в дому, а ты пристаешь… Вон!
В ее
уме все лучшее теперь неразрывно связывалось с теми людьми, с которыми она жила, —
в этом доме она родилась вторично.
«Господи, отец, кажется, сошел с
ума! — с ужасом думала Дидя, стараясь смотреть
в угол. — Говорит, точно ксендз… Расчувствовался старикашка».
— Что-нибудь тут кроется, господа, — уверял Стабровский. — Я давно знаю Бориса Яковлича. Это то, что называют гением без портфеля. Ему недостает только денег, чтобы быть вполне порядочным человеком. Я часто завидую его
уму… Ведь это удивительная голова,
в которой фейерверком сыплются самые удивительные комбинации. Ведь нужно было придумать дорогу…
— Чего же тут обманывать? Слава богу, Симон-то Михеич не двух лет по третьему.
В своем
уме паренек.
Штофф
в свою очередь наблюдал всех остальных, улыбался и думал: «Нечего сказать, хорошенькие две семейки!» Его больше всего смешило то, как Мышников ревнует свою Прасковью Ивановну. Тоже нашел занятие… Да, видно, правда, что каждый дурак по-своему с
ума сходит.
Сам по себе пан Казимир был неглуп, держал себя с тактом, хотя
в нем и не было того блестящего
ума, который выдвигает людей из толпы.
И сердцем далеко носилась // Татьяна, смотря на луну… // Вдруг мысль
в уме ее родилась… // «Поди, оставь меня одну. // Дай, няня, мне перо, бумагу // Да стол подвинь; я скоро лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна пишет. // И всё Евгений на уме, // И в необдуманном письме // Любовь невинной девы дышит. // Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и
умом // Быть чувства мелкого рабом?
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И
ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что
в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, //
Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, //
В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным
умом, // Кипящим
в действии пустом.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на
ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь
в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.