Галактион любил тещу, как родную мать, и рассказал ей все. Анфуса Гавриловна расплакалась, а потом обрадовалась, что зять будет жить вместе с ними. Главное — внучата будут тут же.
— Серафима-то Харитоновна все глаза проплакала, — рассказывала попадья тягучим речитативом. — Бьет он ее, Галактион-то. Известно, озверел человек. Слышь, Анфуса-то Гавриловна сколько разов наезжала к Галактиону, уговаривала и тоже плакала. Молчит Галактион, как пень, а как теща уехала — он опять за свое.
Когда Харитон Артемьич вышел с террасы, наступила самая томительная пауза, показавшаяся Галактиону вечностью. Анфуса Гавриловна присела к столу и тихо заплакала. Это было самое худшее, что только можно было придумать. У Галактиона даже заныло под ложечкой и вылетели из головы все слова, какие он хотел сказать теще.
Впрочем, у Харченки была одна привычка, которая не нравилась теще: все-то ему нужно было знать, и везде он совал нос, особенно по части городских дел. И то не так и это не так, — всех засудит и научит.
Присутствие на теплоходе дочери откровенно радовало, пусть даже к ней в придачу прилагался её молодой человек, с которым будущая тёща отказывалась знакомиться.
Присутствие на теплоходе дочери откровенно радовало, пусть даже к ней в придачу прилагался её молодой человек, с которым будущая тёща отказывалась знакомиться.
Теперь он лучше понимал бывшую тёщу и её непрестанную раздражительность.
Нельзя сказать, что зять и тёща жили дружно, но оба они были изрядно глуховаты и не слышали взаимных упрёков и насмешек.