Неточные совпадения
Привычка нюхать табак сказывалась в
том,
что старик никогда не выпускал из левой руки шелкового носового платка и в минуты волнения постоянно размахивал им, точно флагом, как было и сейчас.
— А у нас Мурмос стал… Кое-как набрали народу на одни домны, да и
то чуть не Христа ради упросили. Ошалел народ…
Что же это будет?
Вспышка у Мухина прошла так же быстро, как появилась. Конечно, он напрасно погорячился, но зачем Палач устраивает посмешище из сумасшедшего человека? Пусть же он узнает,
что есть люди, которые думают иначе. Пора им всем узнать
то,
чего не знали до нынешнего дня.
— Ничего, не мытьем, так катаньем можно донять, — поддерживал Овсянников своего приятеля Чебакова. — Ведь как расхорохорился, проклятый француз!.. Велика корысть,
что завтра все вольные будем:
тот же Лука Назарыч возьмет да со службы и прогонит… Кому воля, а кому и хуже неволи придется.
— Кто рано встает,
тому бог подает, Иван Семеныч, — отшучивался Груздев, укладывая спавшего на руках мальчика на полу в уголку, где кучер разложил дорожные подушки. — Можно один-то день и не поспать: не много таких дней насчитаешь. А я, между прочим, Домнушке наказал самоварчик наставить… Вот оно сон-то как рукой и снимет. А это кто там спит? А, конторская крыса Овсянников… Чего-то с дороги поясницу разломило, Иван Семеныч!
—
Что ты на меня уставился, как бык? — заметил
тот, начиная чувствовать себя неловко.
Больше всех надоедал Домнушке гонявшийся за ней по пятам Вася Груздев, который толкал ее в спину, щипал и все старался подставить ногу, когда она тащила какую-нибудь посуду. Этот «пристанской разбойник», как окрестила его прислуга, вообще всем надоел. Когда ему наскучило дразнить Сидора Карпыча, он приставал к Нюрочке, и бедная девочка не знала, куда от него спрятаться. Она спаслась только
тем,
что ушла за отцом в сарайную. Петр Елисеич, по обычаю, должен был поднести всем по стакану водки «из своих рук».
Захмелевший Овсянников ни с
того ни с
чего начал придираться к Ивану Семенычу.
Любопытно было
то,
что теперь из кабака не погонит дозорный, как бывало раньше: хоть умри у стойки.
—
Чему ты обрадовался! — отталкивал его Деян. — Воля нам, православным, вышла, а кержаков пуще
того будут корчить… Обрадовались, обушники!.. А знаешь поговорку: «взвыла собака на свою голову»?
Окулко только мотнул головой Рачителихе, и
та налила Мороку второй стаканчик. Она терпеть не могла этого пропойцу, потому
что он вечно пьянствовал с Рачителем, и теперь смотрела на него злыми глазами.
Довольный произведенным впечатлением, Самоварник поднялся на ноги и размахивал своим халатом под самым носом у Никитича, точно петух. Казачок Тишка смотрел своими большими глазами
то на дядю,
то на развоевавшегося Самоварника и, затаив дыхание, ждал,
что скажет дядя.
Эта сцена кончилась
тем,
что Самоварник обругал Никитича варнаком и убежал.
Маленькому Пете Мухину было двенадцать лет, когда он распрощался с своею Самосадкой, увозя с собой твердую решимость во
что бы
то ни стало бежать от антихристовой учебы.
Лука Назарыч ни с
того ни с
чего возненавидел его и отправил в «медную гору», к старому Палачу,
что делалось только в наказание за особенно важные провинности.
Мухина спасло
то,
что старый Палач еще не забыл жигаля Елеску и не особенно притеснял нового рабочего.
К этому служило поводом и
то,
что первые дети умирали, и оставалась одна Нюрочка.
Та схватилась за «убитое» место и жалко захныкала,
что еще сильнее рассердило Макара, и он больно ударил жену ногой прямо в живот.
Положение Татьяны в семье было очень тяжелое. Это было всем хорошо известно, но каждый смотрел на это, как на что-то неизбежное. Макар пьянствовал, Макар походя бил жену, Макар вообще безобразничал, но где дело касалось жены — вся семья молчала и делала вид,
что ничего не видит и не слышит. Особенно фальшивили в этом случае старики, подставлявшие несчастную бабу под обух своими руками. Когда соседки начинали приставать к Палагее, она подбирала строго губы и всегда отвечала одно и
то же...
Семья Тита славилась как хорошие, исправные работники. Сам старик работал всю жизнь в куренях, куда уводил с собой двух сыновей. Куренная работа тяжелая и ответственная, потом нужно иметь скотину и большое хозяйственное обзаведение, но большие туляцкие семьи держались именно за нее, потому
что она представляла больше свободы, — в курене не скоро достанешь, да и как уследишь за самою работой? На дворе у Тита всегда стояли угольные коробья, дровни и
тому подобная углепоставщицкая снасть.
Илюшка упорно отмалчивался,
что еще больше злило Рачителиху. С парнишкой что-то сделалось:
то молчит,
то так зверем на нее и смотрит. Раньше Рачителиха спускала сыну разные грубые выходки, а теперь, обозленная радовавшимися пьяницами, она не вытерпела.
Когда родился первый ребенок, Илюшка, Рачитель избил жену поленом до полусмерти: это было отродье Окулка. Если Дунька не наложила на себя рук,
то благодаря именно этому ребенку, к которому она привязалась с болезненною нежностью, — она все перенесла для своего любимого детища, все износила и все умела забыть. Много лет прошло, и только сегодняшний случай поднял наверх старую беду. Вот о
чем плакала Рачителиха, проводив своего Илюшку на Самосадку.
Нюрочку особенно удивили мягкие персидские ковры и
то,
что решительно все было выкрашено.
— Мать, опомнись,
что ты говоришь? — застонал Мухин, хватаясь за голову. — Неужели тебя радует,
что несчастная женщина умерла?.. Постыдись хоть
той девочки, которая нас слушает!.. Мне так тяжело было идти к тебе, а ты опять за старое… Мать, бог нас рассудит!
Эта встреча произвела на Петра Елисеича неприятное впечатление, хотя он и не видался с Мосеем несколько лет. По своей медвежьей фигуре Мосей напоминал отца, и старая Василиса Корниловна поэтому питала к Мосею особенную привязанность, хотя он и жил в отделе. Особенностью Мосея, кроме слащавого раскольничьего говора, было
то,
что он никогда не смотрел прямо в глаза, а куда-нибудь в угол. По
тому, как отнеслись к Мосею набравшиеся в избу соседи, Петр Елисеич видел,
что он на Самосадке играет какую-то роль.
Петру Елисеичу не хотелось вступать в разговоры с Мосеем, но так как он, видимо, являлся здесь представителем Самосадки,
то пришлось подробно объяснять все,
что Петр Елисеич знал об уставных грамотах и наделе землей бывших помещичьих крестьян. Старички теперь столпились вокруг всего стола и жадно ловили каждое слово, поглядывая на Мосея, — так ли, мол, Петр Елисеич говорит.
Такие же мытые избы стояли и в Кержацком конце на Ключевском заводе, потому
что там жили
те же чистоплотные, как кошки, самосадские бабы.
— Точно из бани вырвался, — рассказывал Петр Елисеич, не слушая хозяина. — Так и напирает… Еще этот Мосей навязался. Главное,
что обидно: не верят ни одному моему слову, точно я их продал кому. Не верят и в
то же время выпытывают. Одна мука.
— Не в осуждение тебе, милостивец, слово молвится, а наипаче к
тому,
что все для одних мочеган делается: у них и свои иконы поднимали, и в колокола звонили, и стечение народное было, а наш Кержацкий конец безмолвствовал… Воля-то вышла всем, а радуются одни мочегане.
Выбрав удобный момент, Самойло Евтихыч неожиданно ударил его левою ногой так,
что Спирька пошатнулся, но в
то же мгновение Самойло Евтихыч точно вспорхнул на воздух, смешно заболтал ногами и растянулся пластом.
Замечательно было
то,
что как хохлушки, так и тулянки одевались совсем по-заводски, как кержанки: в подбористые сарафаны, в ситцевые рубашки, в юбки с ситцевым подзором, а щеголихи по праздникам разряжались даже в ситцевые кофты.
Посидела Аннушка, потужила и ушла с
тем же, с
чем пришла. А Наташка долго ее провожала глазами: откуда только
что берет Аннушка — одета чисто, сама здоровая, на шее разные бусы, и по праздникам в кофтах щеголяет. К пасхе шерстяное платье справила: то-то беспутная голова! Хорошо ей, солдатке! Позавидовала Наташка, как живут солдатки, да устыдилась.
Не понимает
того, старая,
что от голодухи обессилела Наташка.
Старуха Мавра с удивлением посмотрела на дочь,
что та ничего не знает, и только головой указала на лужок у реки. Там с косой Наташки лихо косил какой-то здоровенный мужик, так
что слышно было, как жесткая болотная трава свистела у него под косой.
—
Что же, доброе дело: ум — хорошо, а два — лучше
того.
— А пойдем до приказчика:
тот усе окажет… Ему
что, приказчику, он жалованье из казны берет.
Петр Елисеич увел стариков к себе в кабинет и долго здесь толковал с ними, а потом сказал почти
то же,
что и поп. И не отговаривал от переселения, да и не советовал. Ходоки только уныло переглянулись между собой.
Палач выскочил в переднюю, чтобы обругать смельчаков, нарушивших завтрак, но так и остановился в дверях с раскрытым ртом: перед ним стояли заводские разбойники Окулко, Челыш и Беспалый. Первая мысль, которая мелькнула в голове Палача, была
та,
что разбойники явились убить его, но он сейчас же услышал шептанье собравшегося у крыльца народа.
Петр Елисеич прежде времени не старался заводить на эту
тему никаких разговоров и надеялся,
что все обставится помаленьку, при помощи маленьких взаимных уступок.
Должность лесообъездчика считалась доходной, и охотников нашлось бы много,
тем более
что сейчас им назначено было жалованье — с лошадью пятнадцать рублей в месяц. Это хоть кому лестно, да и работа не тяжелая.
Прошел и успеньев день. Заводские служащие, отдыхавшие летом, заняли свои места в конторе, как всегда, — им было увеличено жалованье, как мастерам и лесообъездчикам. За контору никто и не опасался, потому
что служащим, поколениями выраставшим при заводском деле и не знавшим ничего другого, некуда было и деваться, кроме своей конторы. Вся разница теперь была в
том,
что они были вольные и никакой Лука Назарыч не мог послать их в «гору». Все смотрели на фабрику,
что скажет фабрика.
Между своими этот грех скоро сматывали с рук: если самосадская девка провинится,
то увезут в Заболотье, в скиты, а родне да знакомым говорят,
что ушла гостить в Ключевской; если с ключевской приключится грех,
то сошлются на Самосадку.
— И
то не моего, — согласился инок, застегивая свое полукафтанье. — Вот што, Таисья, зажился я у тебя, а люди,
чего доброго, еще сплетни сплетут… Нездоровится мне што-то, а
то хоть сейчас бы со двора долой. Один грех с вами…
Она плохо сознавала,
что делает и
что должна сделать, но вместе с
тем отлично знала,
что должна все устроить, и устроить сейчас же.
Отмывавшие на воротах деготь бабы до
того переполошились,
что побросали ведра, вехти, косари и врассыпную бросились во двор…
Первое чувство, которое охватило Аграфену, когда сани переехали на другую сторону Каменки и быстро скрылись в лесу, походило на
то, какое испытывает тонущий человек. Сиденье у саней было узкое, так
что на поворотах, чтобы сохранить равновесие, инок Кирилл всем корпусом наваливался на Аграфену.
Чем дальше,
тем лес становился гуще, и деревья поднимали свои мохнатые вершины выше и выше.
Сама Аграфена знала об этом из пятого в десятое, да и
тому,
что слыхала, мало верила.
Холодно Аграфене, — холодно не от холода, а от
того,
что боится она пошевельнуться и все тело отерпло от сиденья.
Что она могла поделать одна в лесу с сильным мужиком? Лошадь бывала по этой тропе и шла вперед, как по наезженной дороге. Был всего один след, да и
тот замело вчерашним снегом. Смиренный инок Кирилл улыбался себе в бороду и все поглядывал сбоку на притихшую Аграфену: ишь какая быстрая девка выискалась… Лес скоро совсем поредел, и начался голый березняк: это и был заросший старый курень Бастрык. Он тянулся широким увалом верст на восемь. На нем работал еще отец Петра Елисеича, жигаль Елеска.