— А ты не знал, зачем Окулко к вам в кабак ходит? — не унимался Пашка, ободренный произведенным впечатлением. — Вот тебе и двои Козловы ботинки… Окулко-то ведь жил
с твоею матерью, когда она еще в девках была. Ее в хомуте водили по всему заводу… А все из-за Окулка!..
— Вот этакие смиренные старцы и смущают народ, — объяснил Груздев, указывая глазами Мухину на смиренного Кирилла. — Спроси-ка его, зачем он в Самосадку-то приехал?..
С твоим братцем Мосеем два сапога пара будут.
Неточные совпадения
— Вот и врешь: Окулко дает
твоей матери деньги, — неожиданно заявил Пашка
с убеждением.
— Знаю, знаю, Дунюшка… Не разорваться тебе в сам-то деле!.. Руки-то
твои золотые жалею… Ну, собирай Илюшку, я его сейчас же и увезу
с собой на Самосадку.
— Мы до
твоей милости, Лука Назарыч, — заговорил Беспалый. —
С повинной пришли… Што хошь, то и делай
с нами.
— Видно,
твоей Аграфене не миновать нашего Заболотья… Ничего, я увезу по первопутку-то, а у Енафы примет исправу. А ежели што касаемо, напримерно, ребенка, так старицы управятся
с ним в лучшем виде.
— Мне што покос! — кричал Деян. — Не
с собой везти… Владай, Никитич,
твои счастки. Вот я каков человек есть…
— Так, так… — говорил Лука Назарыч, покачивая головой. — Вот и
твой брат Мосей то же самое говорит. Может, вы
с ним действуете заодно… А мочеган кто расстраивал на Ключевском?
— Как же я
с Нюрочкой буду? — думал вслух Петр Елисеич. — Троим в
твоем экипаже тесно… Дома оставить ее одну… гм…
— И это понимаю! Что я пойду
с пустыми-то руками к
твоему Петру Елисеичу? Кругом моя вина, а меня бог убил.
Пожил там
с неделю, вызнал и сейчас к жене Спиридона вечерком прихожу: «Я и есть
твой самый муж Спиридон».
— Груня, Грунюшка, опомнись… — шептал Макар, стоя перед ней. — Ворога
твоего мы порешили… Иди и объяви начальству, што это я сделал: уйду в каторгу… Легче мне будет!.. Ведь три года я муку-мученическую принимал из-за тебя… душу ты из меня выняла, Груня. А что касаемо Кирилла, так слухи о нем пали до меня давно, и я еще по весне
с Гермогеном тогда на могилку к отцу Спиридонию выезжал, чтобы его достигнуть.
— Дом теперь на убитые денежки ставите, — язвила Рачителиха. —
С чего это распыхался-то так
твой солдат? От ниток да от пряников расторговался… Уж не морочили бы лучше добрых людей, пряменько сказать.
— Эге,
твой хлопец по-кержацки виворачивае! — говорил старый Коваль свату Титу. — Слухай, як вон песни играе
с Никитичем.
— «Ну, брат, Илья Парамоныч, приходи ко мне поглядеть рысака: в обгон
с твоим пойдет, да и своего заложи в беговые; попробуем».
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка
с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение…
Будете пановать другим панованьем: сдерут
с твоей головы, гетьман, кожу, набьют ее гречаною половою, и долго будут видеть ее по всем ярмаркам!
Неточные совпадения
Как грустно мне
твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой //
Твой искуситель роковой.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил //
Твое задумчивое пенье? // Кого
твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо
твое как маков цвет». —
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все
твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно!
С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.