Неточные совпадения
Домнушка знала, что Катря в сарайной и точит там лясы с казачком Тишкой, — каждое утро так-то с жиру бесятся… И нашла с кем время терять: Тишке никак пятнадцатый
год только в доходе. Глупая эта Катря, а тут еще барышня пристает: куда ушла… Вон и Семка скалит зубы: тоже на Катрю заглядывается, пес, да только опасится. У Домнушки в голове зашевелилось много своих бабьих расчетов, и она машинально совала приготовленную говядину
по горшкам, вытаскивала чугун с кипятком и вообще управлялась за четверых.
— Теперь я… ежели, например, я двадцать пять
лет,
по два раза в сутки, изо дня в день в шахту спускался, — ораторствовал старик Ефим Андреич, размахивая руками. — Какая мне воля, ежели я к ненастью поясницы не могу разогнуть?
— И дочь Оленку дядя-то повел на пристань, — сообщил Тишка. — Девчонка махонькая,
по восьмому
году, а он ее волокет… Тоже не от ума человек!
Эта встреча произвела на Петра Елисеича неприятное впечатление, хотя он и не видался с Мосеем несколько
лет.
По своей медвежьей фигуре Мосей напоминал отца, и старая Василиса Корниловна поэтому питала к Мосею особенную привязанность, хотя он и жил в отделе. Особенностью Мосея, кроме слащавого раскольничьего говора, было то, что он никогда не смотрел прямо в глаза, а куда-нибудь в угол.
По тому, как отнеслись к Мосею набравшиеся в избу соседи, Петр Елисеич видел, что он на Самосадке играет какую-то роль.
— Кирилловой книгой назывался изданный в 1644
году в Москве сборник статей, направленных против католической церкви; назван
по первой статье сборника, связанной с именем Кириллы Иерусалимского.] — «И власть первого зверя вся творит…
Борьбу начинали
по исстари заведенному обычаю малыши, за ними выступали подростки, а большие мужики подходили уже к концу, когда решался на целый
год горячий вопрос, кто «унесет круг» — ключевляне или самосадские.
Пронзительный свист огласил корпуса, и дремавшие
по переплетам крыш фабричные голуби встрепенулись, отвыкнув за
лето от грохота, лязга и свиста.
Аграфена тупо смотрела
по сторонам и совсем не узнавала дороги, на которой бывала только
летом: и лесу точно меньше, и незнакомые объезды болотами, и знакомых гор совсем не видать.
Большая летняя повозка, в которой они в прошлом
году ездили в Самосадку, весело покатилась
по широкой мурмосской дороге.
Нюрочка разговаривала с Васей и чувствовала, что нисколько не боится его. Да и он в этот
год вырос такой большой и не смотрел уже тем мальчишкой, который лазал с ней
по крышам.
Петр Елисеич долго шагал
по кабинету, стараясь приучить себя к мысли, что он гость вот в этих стенах, где прожил
лет пятнадцать. Да, нужно убираться, а куда?.. Впрочем, в резерве оставалась Самосадка с груздевским домом. Чтобы развлечься, Петр Елисеич сходил на фабрику и там нашел какие-то непорядки. Между прочим, досталось Никитичу, который никогда не слыхал от приказчика «худого слова».
— Я к тебе в гости на Самосадку приеду, писанка, — шутил он с девочкой. —
Летом будем в лес
по грибы ходить… да?
Аграфена приехала в скиты осенью
по первопутку, и в течение двух
лет мать Енафа никуда не позволяла ей носу показать. Этот искус продолжался вплоть до поездки в Самосадку на похороны Василисы Корниловны. Вернувшись оттуда, мать Енафа особенно приналегла на свою черноризицу: она подготовляла ее к Петрову дню, чтобы показать своим беспоповцам на могилке о. Спиридония. Аглаида выучила наизусть «канун
по единоумершем», со всеми поклонами и церемониями древлего благочестия.
Случившийся на могилке о. Спиридония скандал на целое
лето дал пищу разговорам и пересудам, особенно
по скитам. Все обвиняли мать Енафу, которая вывела головщицей какую-то пропащую девку. Конечно, голос у ней лучше, чем у анбашской Капитолины, а все-таки и себя и других срамить не доводится. Мать Енафа не обращала никакого внимания на эти скитские пересуды и была даже довольна, что Гермоген с могилки о. Спиридония едва живой уплел ноги.
— Штой-то, Ефим Андреич, не на пасынков нам добра-то копить. Слава богу, хватит и смотрительского жалованья… Да и
по чужим углам на старости
лет муторно жить. Вон курицы у нас, и те точно сироты бродят… Переехали бы к себе в дом, я телочку бы стала выкармливать… На тебя-то глядеть, так сердечушко все изболелось! Сам не свой ходишь,
по ночам вздыхаешь… Долго ли человеку известись!
— Дожил, нечего сказать, — ворчал он, кутаясь в шубу. — На старости
лет довелось мыкаться
по свету.
— Да уж этак примерно второй
год пошел, родитель, — вежливо отвечал солдат, вытягиваясь в струнку. — Этак
по осени, значит, я на Ключевском очутился…
За два
года крестьянства в орде Пашка изменился на крестьянскую руку, и его поднимали на смех свои же девки-тулянки, когда он начинал говорить «по-челдонски».
Оленка уже была
по пятнадцатому
году, и ее голос резко выделялся высокими переливами, — хохлушки и тулянки пели контральтовыми голосами, а кержанки сопрано.
— Рехнулся человек, — качая головой, раскольничьим полушепотом рассказывала Таисья. — Легкое место сказать,
по весне жену похоронил, а
летом эту мочеганку Наташку приспособил… Страм один.
По учению беспоповцев, «льстец» уже народился и царствует духовно с 1666
года, чему подтверждением служат многие знамения: прежде всего «новшества», введенные Никоном патриархом, а затем разные знаки, выраженные «властными литтеры» и фигурами — двуглавый орел, паспорты, клейма, карты, ликописание (портреты), присяга, печать и т. д.
Кстати у свата Коваля жеребенок
по третьему
году есть — поверит сват и в долг.
— Будет, родитель, достаточно поработано, а тебе пора и отдохнуть. Больно уж ты жаден у нас на работу-то… Не такие твои
года, штобы
по куреням маяться.
Бабенка-то головой только вертит, не муж и кончено, а старуха мать
по древности
лет совсем помутилась в разуме и признала меня за Спиридона.
— Груня, Грунюшка, опомнись… — шептал Макар, стоя перед ней. — Ворога твоего мы порешили… Иди и объяви начальству, што это я сделал: уйду в каторгу… Легче мне будет!.. Ведь три
года я муку-мученическую принимал из-за тебя… душу ты из меня выняла, Груня. А что касаемо Кирилла, так слухи о нем пали до меня давно, и я еще
по весне с Гермогеном тогда на могилку к отцу Спиридонию выезжал, чтобы его достигнуть.
Аристашка только замычал, с удивлением разглядывая новое начальство. Это был небольшого роста господин, неопределенных
лет, с солдатскою физиономией; тусклый глаз неопределенного цвета суетливо ерзал
по сторонам. Дорожный костюм был сменен горно-инженерским мундиром. Все движения отличались порывистостью. В общем ничего запугивающего, как у крепостных управляющих, вроде Луки Назарыча, умевших наводить панику одним своим видом.
— А нам-то какая печаль? Мы ни овсом, ни сеном не торгуем. Подряды на дрова, уголь и транспорт сданы с торгов еще весной
по средним ценам. Мы исполним то, что обещали, и потребуем того же и от других. Я понимаю, что
год будет тяжелый, но важен принцип. Да…
Споры на эту тему продолжались все
лето, а осенью в Мурмос к главному управляющему явились первыми углепоставщики с Самосадки и заявили, что
по взятым ценам они не могут выполнить своих подрядов.
Целый заводский округ очутился в самом критическом положении: если
по зимнему пути не вывезти древесного топлива, то заводы должны приостановить свое действие на целый
год, а это грозило убытками в сотни тысяч рублей.
Весенний караван являлся и для заводов и для Голиковского единственным спасением: во-время будет отправлен караван, во-время продастся железо — и заводский
год обеспечен средствами, а, главное, владельцы получат установленный дивиденд «
по примеру прошлых
лет».
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый
год // Мужьев военных и поход.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время
года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Изображу ль в картине верной // Уединенный кабинет, // Где мод воспитанник примерный // Одет, раздет и вновь одет? // Всё, чем для прихоти обильной // Торгует Лондон щепетильный // И
по Балтическим волнам // За лес и сало возит нам, // Всё, что в Париже вкус голодный, // Полезный промысел избрав, // Изобретает для забав, // Для роскоши, для неги модной, — // Всё украшало кабинет // Философа в осьмнадцать
лет.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В
году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне
лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется
по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.