Неточные совпадения
Петр Елисеич был
не в духе и
почти ничего
не ел, что очень огорчало хозяйку.
Такие разговоры повторялись каждый день с небольшими вариациями, но последнего слова никто
не говорил, а всё ходили кругом да около. Старый Тит стороной вызнал, как думают другие старики. Раза два, закинув какое-нибудь заделье, он объехал
почти все покосы по Сойге и Култыму и везде сталкивался со стариками. Свои туляки говорили все в одно слово, а хохлы или упрямились, или хитрили. Ну, да хохлы сами про себя знают, а Тит думал больше о своем Туляцком конце.
— Аннушка вон обещалась пособить, только, грит, пусть Наташка сама придет. Вон у нее какие сарафаны-то, а ты ее же обегаешь. Ваша-то, девичья-то,
честь для богатых, а бедным
не помирать же с голоду.
Петр Елисеич увел стариков к себе в кабинет и долго здесь толковал с ними, а потом сказал
почти то же, что и поп. И
не отговаривал от переселения, да и
не советовал. Ходоки только уныло переглянулись между собой.
Где он проходил, везде шум голосов замирал и точно сами собой снимались шляпы с голов.
Почти все рабочие ходили на фабрике в пеньковых прядениках вместо сапог, а мастера, стоявшие у молота или у прокатных станов, — в кожаных передниках, «защитках». У каждого на руке болталась пара кожаных вачег, без которых и к холодному железу
не подступишься.
Только, этово-тово, стали мы совсем к дому подходить,
почесть у самой поскотины, а сват и говорит: «Я, сват, этово-тово, в орду
не пойду!» И пошел хаять: воды нет, лесу нет, народ живет нехороший…
Когда в темноте Наташка бежала
почти бегом по Туляцкому концу и по пути стучалась в окошко избы Чеботаревых, чтобы идти на работу вместе с Аннушкой, солдатки уже
не было дома, и Наташка получала выговоры на фабрике от уставщика.
— Вот я то же самое думаю и ничего придумать
не могу. Конечно, в крепостное время можно было и сидя в Самосадке орудовать… А вот теперь
почитай и дома
не бываю, а все в разъездах. Уж это какая же жизнь… А как подумаю, что придется уезжать из Самосадки, так даже оторопь возьмет.
Не то что жаль насиженного места, а так… какой-то страх.
Перед отъездом Нюрочка
не спала
почти всю ночь и оделась по-дорожному ровно в шесть часов утра, когда кругом было еще темно.
Петр Елисеич напряг последние силы, чтобы сдержаться и
не выйти из себя. Он знал, что теперь все кончено. Оставалось только одно: умереть с
честью. После резкого вступления Лука Назарыч тоже заметно смирился.
Полуэхт Самоварник теперь жил напротив Морока, — он купил себе избу у Канусика. Изба была новая, пятистенная и досталась Самоварнику
почти даром. Эта дешевка имела только одно неудобство, именно с первого появления Самоварника в Туляцком конце Морок возненавидел его отчаянным образом и
не давал прохода. Только Самоварник покажется на улице, а Морок уж кричит ему из окна...
До Петрова дня оставались еще целые сутки, а на росстани народ уже набирался. Это были все дальние богомольцы, из глухих раскольничьих углов и дальних мест. К о. Спиридонию шли благочестивые люди даже из Екатеринбурга и Златоуста, шли целыми неделями. Ключевляне и самосадчане приходили последними, потому что
не боялись опоздать. Это было на руку матери Енафе: она побаивалась за свою Аглаиду…
Не вышло бы чего от ключевлян, когда узнают ее. Пока мать Енафа мало с кем говорила, хотя ее и знали
почти все.
Больная тосковала о Самосадке, в которой прожила
почти всю жизнь, а Мурмос ей
не нравился.
— Какая наша религия: какая-нибудь старуха
почитает да ладаном покурит — вот и все. Ведь как
не хотела Анфиса Егоровна переезжать в Мурмос, чуяло сердце, что помрет, а я точно ослеп и на своем поставил.
Тит Горбатый действительно вернулся, и вернулся
не один, а вывел
почти всю семью, кроме безответного большака Федора, который пока остался с женой в орде.
Нюрочка добыла себе у Таисьи какой-то старушечий бумажный платок и надела его по-раскольничьи, надвинув на лоб. Свежее,
почти детское личико выглядывало из желтой рамы с сосредоточенною важностью, и Петр Елисеич в первый еще раз заметил, что Нюрочка
почти большая. Он долго провожал глазами укатившийся экипаж и грустно вздохнул: Нюрочка даже
не оглянулась на него… Грустное настроение Петра Елисеича рассеял Ефим Андреич: старик пришел к нему размыкать свое горе и
не мог от слез выговорить ни слова.
Но как ни кричали об этом
почти открыто, при старом Тите никто
не решался ни слова пикнуть.
А Голиковский совсем
не походил на влюбленного человека: он
почти все время молчал и смотрел куда-то в сторону, но для Нюрочки это молчание было красноречивее всяких слов.
Лето было дождливое, и сена поставили сравнительно немного. Особенно неудачная вышла страда на Самосадке, где
почти все сено сгнило. В горах это случается: заберется ненастье и кружится на одном месте. И в Мурмосе «сена
не издались», так что негде было и купить его ближе ста верст, да и в сторону орды тоже на траву вышел большой «неурождай». Об овсах ходили нехорошие слухи.
— Ничего
не нужно, мастерица: хлебца ржаного кусочек да водицы… Сладко ел, сладко пил, сладко жил, — пора и
честь знать.
— Знаю, знаю, сестрица, что ты подумала: слабый человек мать Енафа… так?.. Знаю… Только я-то
почитаю в ней
не ее женскую слабость, а скитское иночество. Сам в скитах буду жить… Где сестрица-то Аглаида у тебя?
— Ну, слушайте же, что такое эти мертвые души, — сказала дама приятная во всех отношениях, и гостья при таких словах вся обратилась в слух: ушки ее вытянулись сами собою, она приподнялась,
почти не сидя и не держась на диване, и, несмотря на то что была отчасти тяжеловата, сделалась вдруг тонее, стала похожа на легкий пух, который вот так и полетит на воздух от дуновенья.
Неточные совпадения
Да объяви всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую
честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою
не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете еще
не было, что может все сделать, все, все, все!
Городничий. Я бы дерзнул… У меня в доме есть прекрасная для вас комната, светлая, покойная… Но нет, чувствую сам, это уж слишком большая
честь…
Не рассердитесь — ей-богу, от простоты души предложил.
Аммос Федорович. Помилуйте, как можно! и без того это такая
честь… Конечно, слабыми моими силами, рвением и усердием к начальству… постараюсь заслужить… (Приподымается со стула, вытянувшись и руки по швам.)
Не смею более беспокоить своим присутствием.
Не будет ли какого приказанья?
Городничий.
Не смею верить, недостоин такой
чести.
Хлестаков. Да, совсем темно. Хозяин завел обыкновение
не отпускать свечей. Иногда что-нибудь хочется сделать,
почитать или придет фантазия сочинить что-нибудь, —
не могу: темно, темно.