—
Доброе дело, — согласился Петр Елисеич, припоминая историю Тараска. — По-настоящему, мы должны были его пристроить, да только у нас такие порядки, что ничего не разберешь… Беда будет всем этим сиротам, престарелым и увечным.
Неточные совпадения
Нюрочке сделалось смешно: разве можно бояться Таисьи? Она такая
добрая и ласковая всегда. Девочки быстро познакомились и первым
делом осмотрели костюмы одна у другой. Нюрочка даже хотела было примерять Оленкин сарафан, как в окне неожиданно показалась голова Васи.
— Вон
добрые люди в орду собираются уезжать, а ты лежишь, как колода, — корила обезумевшая Мавра единственную работницу. — Хоть бы умереть… Хлеба вон осталась одна-разъединая корочка, как хошь ее
дели на троих-то.
— Уж это што и говорить, — соглашались все. — Как по другим прочиим местам
добрые люди делают, так и мы. Жалованье зададим ходокам, чтобы им не обидно было и чтобы неустойки не вышло. Тоже задарма кому охота болтаться… В аккурате надо
дело делать.
— Знаем, какое у тебя
дело, родимый мой… Совсем хорошее твое
дело, Макарушко, ежели на всю улицу похваляешься. Про худые-то
дела добрые люди молчат, а ты вон как пасть разинул… А где у тебя шапка-то?
В сущности он очень любил эту простую и
добрую женщину, но зачем она вмешивается в чужие
дела?
— Пустое это
дело, Петр Елисеич! — с загадочною улыбкой ответил солдат. — И разговору-то не стоит… Закон один: жена завсегда подвержена мужу вполне… Какой тут разговор?.. Я ведь не тащу за ворот сейчас… Тоже имею понятие, что вам без куфарки невозможно. А только этого
добра достаточно, куфарок: подыщете себе другую, а я Домну поворочу уж к себе.
Появление «Домнушкина солдата» повернуло все в горбатовском дворе вверх
дном. Братья встретились очень невесело, как соперники на отцовское
добро. До открытой вражды
дело не доходило, но и хорошего ничего не было.
Груздев приехал по
делу: время шло к отправке весеннего каравана, и нужно было осмотреть строившиеся на берегу барки. Петр Елисеич, пожалуй, был и не рад гостям, хотя и любил Груздева за его
добрый характер.
После Ильина
дня добрые люди считают уже осень.
— Ломаный я человек, родитель, — отвечал Артем без запинки. — Ты думаешь, мне это приятно без
дела слоняться? Может, я в другой раз и жисти своей не рад… Поработаю — спина отымается, руки заболят, ноги точно чужие сделаются. Завидно на других глядеть, как
добрые люди над работой убиваются.
— Все это сентиментальности, Петр Елисеич! — смеялся Голиковский. — В
доброе старое время так и делали: то шкуру с человека спустят, то по головке погладят. А нужно смотреть на
дело трезво, и прежде всего принцип.
— И то пойдем, сват, — согласился Коваль. — Не помирать же с голода… Солдат на свадьбе у Спирьки пировал третьего
дня, а с похмелья он
добрее.
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на
доброе дело!»
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что
доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
Вероятно, с летами она успела бы помириться с своим положением и отвыкла бы от надежд на будущее, как делают все старые девы, и погрузилась бы в холодную апатию или стала бы заниматься
добрыми делами; но вдруг незаконная мечта ее приняла более грозный образ, когда из нескольких вырвавшихся у Штольца слов она ясно увидела, что потеряла в нем друга и приобрела страстного поклонника. Дружба утонула в любви.
Неточные совпадения
Татьяна любопытным взором // На воск потопленный глядит: // Он чудно вылитым узором // Ей что-то чудное гласит; // Из блюда, полного водою, // Выходят кольца чередою; // И вынулось колечко ей // Под песенку старинных
дней: // «Там мужички-то всё богаты, // Гребут лопатой серебро; // Кому поем, тому
добро // И слава!» Но сулит утраты // Сей песни жалостный напев; // Милей кошурка сердцу
дев.
Отъезда
день давно просрочен, // Проходит и последний срок. // Осмотрен, вновь обит, упрочен // Забвенью брошенный возок. // Обоз обычный, три кибитки // Везут домашние пожитки, // Кастрюльки, стулья, сундуки, // Варенье в банках, тюфяки, // Перины, клетки с петухами, // Горшки, тазы et cetera, // Ну, много всякого
добра. // И вот в избе между слугами // Поднялся шум, прощальный плач: // Ведут на двор осьмнадцать кляч,
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же
дело до Евгенья // Дошло, то
девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, // Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль из
доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.
Не останавливаясь, однако ж, скептической наружностью юрисконсульта, Чичиков объяснил затруднительные пункты
дела и в заманчивой перспективе изобразил необходимо последующую благодарность за
добрый совет и участие.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а
добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во
дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.