Неточные совпадения
Верстах
в двух ниже по течению той же реки Березайки, на
месте старой чудской копи, вырос первый медный рудник Крутяш, —
это был один из лучших медных рудников на всем Урале.
Лихо рванула с
места отдохнувшая тройка
в наборной сбруе, залились серебристым смехом настоящие валдайские колокольчики, и экипаж птицей полетел
в гору, по дороге
в Самосадку. Рачителиха стояла
в дверях кабака и причитала, как по покойнике. Очень уж любила она
этого Илюшку, а он даже и не оглянулся на мать.
— Уж
это што и говорить, — соглашались все. — Как по другим прочиим
местам добрые люди делают, так и мы. Жалованье зададим ходокам, чтобы им не обидно было и чтобы неустойки не вышло. Тоже задарма кому охота болтаться…
В аккурате надо дело делать.
— Молчать! — завизжал неистовый старик и даже привскочил на
месте. — Я все знаю!.. Родной брат на Самосадке смутьянит, а ты ему помогаешь… Может, и мочеган ты не подучал переселяться?.. Знаю, все знаю…
в порошок изотру… всех законопачу
в гору, а тебя первым… вышибу дурь из головы… Ежели мочегане уйдут, кто у тебя на фабрике будет работать? Ты подумал об
этом… ты… ты…
Этот благочестивый разговор подействовал на Аграфену самым успокаивающим образом. Она ехала теперь по
местам, где спасались свои раскольники-старцы и угодники, слава о которых прошла далеко. Из Москвы приезжают на Крестовые острова. Прежде там скиты стояли, да разорены никонианами. Инок Кирилл рассказывал ей про схоронившуюся по скитам свою раскольничью святыню, про тихую скитскую жизнь и
в заключение запел длинный раскольничий стих...
— Уведет он
в эту орду весь Туляцкий конец, — соболезновала Домнушка, качая головой. — Старухи-то за него тоже, беззубые, а бабенки, которые помоложе, так теперь же все слезьми изошли… Легкое
место сказать,
в орду наклался!
Сборы переселенцев являлись обидой: какие ни на есть, а все-таки свои туляки-то. А как уедут, тут с голоду помирай… Теперь все-таки Мавра кое-как изворачивалась: там займет,
в другом
месте перехватит,
в третьем попросит. Как-то Федор Горбатый
в праздник целый воз хворосту привез, а потом ворота поправил. Наташка попрежнему не жаловалась, а только молчала, а старая Мавра боялась именно
этого молчания.
— Вот я то же самое думаю и ничего придумать не могу. Конечно,
в крепостное время можно было и сидя
в Самосадке орудовать… А вот теперь почитай и дома не бываю, а все
в разъездах. Уж
это какая же жизнь… А как подумаю, что придется уезжать из Самосадки, так даже оторопь возьмет. Не то что жаль насиженного
места, а так… какой-то страх.
Обоз с имуществом был послан вперед, а за ним отправлена
в особом экипаже Катря вместе с Сидором Карпычем. Петр Елисеич уехал с Нюрочкой. Перед отъездом он даже не зашел на фабрику проститься с рабочими:
это было выше его сил. Из дворни господского дома остался на своем
месте только один старик сторож Антип. У Палача был свой штат дворни, и «приказчица» Анисья еще раньше похвалялась, что «из мухинских» никого
в господском доме не оставит.
—
Это уж, видно, отец Спиридоний посмеялся над выкрестом, — говорила она. —
В святое
место да с поганою рожей пришел…
Беседа с Пульхерией всегда успокаивала Аглаиду, но на
этот раз она ушла от нее с прежним гнетом на душе. Ей чего-то недоставало… Даже про себя она боялась думать, что
в скитах ей трудно жить и что можно устроиться где-нибудь
в другом
месте; Аглаида не могла и молиться попрежнему, хотя и выстаивала всякую службу.
В то самое утро, когда караван должен был отвалить, с Мурмоса прискакал нарочный:
это было известие о смерти Анфисы Егоровны… Груздев рассчитывал рабочих на берегу, когда обережной Матюшка подал ему небольшую записочку от Васи. Пробежав глазами несколько строк, набросанных второпях карандашом, Груздев что-то хотел сказать, но только махнул рукой и зашатался на
месте, точно его кто ударил.
— Погибель, а не житье
в этой самой орде, — рассказывала Домнушка мужу и Макару. — Старики-то, слышь, укрепились, а молодяжник да бабы взбунтовались…
В голос, сказывают, ревели. Самое гиблое
место эта орда, особливо для баб, — ну, бабы наши подняли бунт. Как огляделись, так и зачали донимать мужиков… Мужики их бить, а бабы все свое толмят, ну, и достигли-таки мужиков.
— Скучно вам, Самойло Евтихыч, — повторял Артем, надрываясь от усердия. — Человек вы еще
в полной силе, могутный из себя… Кругом вас темнота и никакого развлечения. Вот вы теперь меня слушаете, а я весьма
это чувствую, где мое-то
место.
Конечно, история Груздева
в этих вечерних беседах занимала не последнее
место, хотя старики говорили очень сдержанно, не пускаясь
в излишние откровенности.
Тускло горели тысячи свеч, клубами валил синий кадильный дым из кацей,
в нескольких
местах пели гнусавыми голосами скитские иноки, а над всем
этим чистою нотой звучал все тот же чудный голос Аглаиды!
— Ну,
это не
в Беловодье, а на расейской стороне. Такое озеро есть, а на берегу стоял святый град Китиш. И жители
в нем были все благочестивые, а когда началась никонианская пестрота — святой град и ушел
в воду. Слышен и звон и церковная служба. А мы уйдем на Кавказ, сестрица. Там
места нежилые и всякое приволье. Всякая гонимая вера там сошлась: и молоканы, и субботники, и хлысты… Тепло там круглый год, произрастание всякое, наших братьев и сестер найдется тоже достаточно… виноград…
К весне солдат купил
место у самого базара и начал строиться, а
в лавчонку посадил Домнушку, которая
в первое время не знала, куда ей девать глаза. И совестно ей было, и мужа она боялась.
Эта выставка у всех на виду для нее была настоящею казнью, особенно по праздникам, когда на базар набирался народ со всех трех концов, и чуткое ухо Домнушки ловило смешки и шутки над ее старыми грехами. Особенно доставалось ей от отчаянной заводской поденщицы Марьки.
Рачителиха мечтала открыть лавку
в Туляцком конце и даже выбрала
место под нее, именно — избенку пропойцы Морока, стоявшую как раз на росстани, между обоими мочеганскими концами. Несколько раз Рачителиха стороной заводила речь с Мороком на
эту тему, но Морок только ругался.
Лето было дождливое, и сена поставили сравнительно немного. Особенно неудачная вышла страда на Самосадке, где почти все сено сгнило.
В горах
это случается: заберется ненастье и кружится на одном
месте. И
в Мурмосе «сена не издались», так что негде было и купить его ближе ста верст, да и
в сторону орды тоже на траву вышел большой «неурождай». Об овсах ходили нехорошие слухи.
Неточные совпадения
А мне, Онегин, пышность
эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи
в вихре света, // Мой модный дом и вечера, // Что
в них? Сейчас отдать я рада // Всю
эту ветошь маскарада, // Весь
этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те
места, где
в первый раз, // Онегин, видела я вас, // Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
В военное время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные
места, украсть перед носом у самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.
Даже начальство изъяснилось, что
это был черт, а не человек: он отыскивал
в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть
в каких
местах, куда бы никакому автору не пришло
в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
И что по существующим положениям
этого государства,
в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом не обременить присутственные
места множеством мелочных и бесполезных справок и не увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного механизма…
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими
местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец
место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.