Неточные совпадения
— Взять теперешних ваших опекунов: Ляховский — тот давно присосался, но поймать его ужасно трудно; Половодов еще только присматривается, нельзя ли сорвать свою долю. Когда я был опекуном, я из кожи лез, чтобы, по крайней мере, привести все в ясность; из-за
этого и с Ляховским рассорился, и опеку оставил, а на мое место вдруг назначают Половодова. Если бы я знал… Мне хотелось припугнуть Ляховского, а тут вышла вон какая
история. Кто бы
этого мог ожидать? Погорячился, все дело испортил.
Эта похвала заставила Марью Степановну даже покраснеть; ко всякой старине она питала нечто вроде благоговения и особенно дорожила коллекцией старинных сарафанов, оставшихся после жены Павла Михайловича Гуляева «с материной стороны». Она могла рассказать
историю каждого из
этих сарафанов, служивших для нее живой летописью и биографией давно умерших дорогих людей.
Во всяком случае,
эта ловкая комбинация дала Сашке целый миллион, но в скором времени вся
история раскрылась, и Сашка попал под суд, под которым и находился лет пятнадцать.
— Мне тяжело ехать, собственно, не к Ляховскому, а в
этот старый дом, который построен дедом, Павлом Михайлычем. Вам, конечно, известна
история тех безобразий, какие творились в стенах
этого дома. Моя мать заплатила своей жизнью за удовольствие жить в нем…
Этот старинный дом,
эти уютные комнаты,
эта старинная мебель, цветы, лица прислуги, самый воздух — все
это было слишком дорого для него, и именно в
этой раме Надежда Васильевна являлась не просто как всякая другая девушка, а последним словом слишком длинной и слишком красноречивой
истории, в которую было вплетено столько событий и столько дорогих имен.
Привалов еще раз имел удовольствие выслушать
историю о том, как необходимо молодым людям иметь известные удовольствия и что
эти удовольствия можно получить только в Общественном клубе, а отнюдь не в Благородном собрании.
— Мне не нравится в славянофильстве учение о национальной исключительности, — заметил Привалов. — Русский человек, как мне кажется, по своей славянской природе, чужд такого духа, а наоборот, он всегда страдал излишней наклонностью к сближению с другими народами и к слепому подражанию чужим обычаям… Да
это и понятно, если взять нашу
историю, которая есть длинный путь ассимиляции десятков других народностей. Навязывать народу то, чего у него нет, — и бесцельно и несправедливо.
— Вы хотите сказать: кто меня научил всему
этому? О,
это очень длинная
история… Отчасти виноват Костя, потом доктор Сараев, у которого я училась вместе с Зосей Ляховской; наконец, приходилось читать кое-что…
— Нет, я только констатирую факт;
это одна из тех старых
историй, которые останутся вечно новыми.
— Самая обыкновенная
история: Игнатий Львович ссорится со своим управляющим… Ха-ха!..
Это у них так, между прочим; в действительности они жить один без другого не могут.
— Лоскутов был в чем-то замешан… Понимаете — замешан в одной старой, но довольно громкой
истории!.. Да… Был в административной ссылке, потом объехал всю Россию и теперь гостит у нас. Он открыл свой прииск на Урале и работает довольно счастливо… О, если бы такой человек только захотел разбогатеть, ему
это решительно ничего не стоит.
Нет ли у
этой гордячки Nadine какой-нибудь таинственной
истории, которую Привалов мог открыть как-нибудь случайно?
Далее выяснилась двадцатилетняя
история мужицких мытарств относительно
этой грамоты, которая была подписана какими-то «старичками».
«Вот они,
эти исторические враги, от которых отсиживался Тит Привалов вот в
этом самом доме, — думал Привалов, когда смотрел на башкир. — Они даже не знают о том славном времени, когда башкиры горячо воевали с первыми русскими насельниками и не раз побивали высылаемые против них воинские команды… Вот она,
эта беспощадная философия
истории!»
История этой болезни выяснилась для доктора во всех деталях на другой же день после бала, хотя он ни слова не сказал о ней Ляховскому.
Этот тон смутил Зосю. Несколько дней она казалась спокойнее, но потом началась старая
история. Привалова удивляло только то, что Половодов совсем перестал бывать у них, и Зося, как казалось, совсем позабыла о нем. Теперь у нее явилось новое развлечение: она часов по шести в сутки каталась в санях по городу, везде таская за собой Хину. Она сама правила лошадью и даже иногда сама закладывала свой экипаж.
— Да, тут вышла серьезная
история… Отец, пожалуй бы, и ничего, но мать — и слышать ничего не хочет о примирении. Я пробовал было замолвить словечко; куда, старуха на меня так поднялась, что даже ногами затопала. Ну, я и оставил. Пусть сами мирятся… Из-за чего только люди кровь себе портят, не понимаю и не понимаю. Мать не скоро своротишь: уж если что поставит себе — кончено, не сдвинешь. Она ведь тогда прокляла Надю…
Это какой-то фанатизм!.. Вообще старики изменились: отец в лучшую сторону, мать — в худшую.
—
Это длинная
история, Надежда Васильевна… Если хотите, я могу вам рассказать, как дошел до своего настоящего положения.
Он очертил всех действующих лиц
этой сложной
истории, свою домашнюю обстановку и свое постепенное падение, быстрое по внешности, но вполне последовательное по внутреннему содержанию.
— Вы простите меня за то, что я слишком много говорю о самом себе, — говорил Привалов останавливаясь. — Никому и ничего я не говорил до сих пор и не скажу больше… Мне случалось встречать много очень маленьких людей, которые вечно ко всем пристают со своим «я», —
это очень скучная и глупая
история. Но вы выслушайте меня до конца; мне слишком тяжело, больше чем тяжело.
— Я не выставляю подсудимого каким-то идеальным человеком, — говорил Веревкин. — Нет,
это самый обыкновенный смертный, не чуждый общих слабостей… Но он попал в скверную
историю, которая походила на игру кошки с мышкой. Будь на месте Колпаковой другая женщина, тогда Бахарев не сидел бы на скамье подсудимых! Вот главная мысль, которая должна лечь в основание вердикта присяжных. Закон карает злую волю и бесповоротную испорченность, а здесь мы имеем дело с несчастным случаем, от которого никто не застрахован.
Неточные совпадения
Главное препятствие для его бессрочности представлял, конечно, недостаток продовольствия, как прямое следствие господствовавшего в то время аскетизма; но, с другой стороны,
история Глупова примерами совершенно положительными удостоверяет нас, что продовольствие совсем не столь необходимо для счастия народов, как
это кажется с первого взгляда.
Давно уже имел я намерение написать
историю какого-нибудь города (или края) в данный период времени, но разные обстоятельства мешали
этому предприятию.
Понимая всю важность
этих вопросов, издатель настоящей летописи считает возможным ответить на них нижеследующее:
история города Глупова прежде всего представляет собой мир чудес, отвергать который можно лишь тогда, когда отвергается существование чудес вообще.
Cемен Константинович Двоекуров градоначальствовал в Глупове с 1762 по 1770 год. Подробного описания его градоначальствования не найдено, но, судя по тому, что оно соответствовало первым и притом самым блестящим годам екатерининской эпохи, следует предполагать, что для Глупова
это было едва ли не лучшее время в его
истории.
Строился новый город на новом месте, но одновременно с ним выползало на свет что-то иное, чему еще не было в то время придумано названия и что лишь в позднейшее время сделалось известным под довольно определенным названием"дурных страстей"и"неблагонадежных элементов". Неправильно было бы, впрочем, полагать, что
это"иное"появилось тогда в первый раз; нет, оно уже имело свою
историю…