Неточные совпадения
Я очень рада,
что Привалов посбавит им спеси,
то есть Ляховским и Половодовым.
— А ты вот
что, Хина, — проговорил Заплатин, наблюдавший за последними маневрами жены. — Ты не очень тово… понимаешь? Пожалей херес-то… А
то у тебя нос совсем клюквой…
Заплатин был рассудительный человек и сразу сообразил,
что дело не в репутации, а в
том,
что сто восемьдесят рублей его жалованья сами по себе ничего не обещают в будущем, а плюс три тысячи представляют нечто очень существенное.
Это вполне современное явление никому не резало глаз, а подводилось под разряд
тех фактов, которые правы уже по одному
тому,
что они существуют.
Что касается семейной жизни,
то на нее полагалось время от двух часов ночи, когда Хиония Алексеевна возвращалась под свою смоковницу из клуба или гостей, до десяти часов утра, когда она вставала с постели.
Что касается пансиона Хионии Алексеевны,
то его существование составляло какую-то тайну: появлялись пансионерки, какие-то дальние родственницы, сироты и воспитанницы, жили несколько месяцев и исчезали бесследно, уступая место другим дальним родственницам, сиротам и воспитанницам.
Чтобы довершить характеристику
той жизни, какая шла в домике Заплатиных, нужно сказать,
что французский язык был его душой, альфой и омегой.
Французские фразы постоянно висели в воздухе, ими встречали и провожали гостей, ими высказывали
то,
что было совестно выговорить по-русски, ими пускали пыль в глаза людям непосвященным, ими щеголяли и задавали тон.
Вероятно, очень многим из этих прохожих приходила в голову мысль о
том,
что хоть бы месяц, неделю, даже один день пожить в этом славном старом доме и отдохнуть душой и телом от житейских дрязг и треволнений.
Верочка нехотя вышла из комнаты. Ей до смерти хотелось послушать,
что будет рассказывать Хиония Алексеевна. Ведь она всегда привозит с собой целую кучу рассказов и новостей, а тут еще сама сказала,
что ей «очень и очень нужно видеть Марью Степановну». «Этакая мамаша!» — думала девушка, надувая и без
того пухлые губки.
Девушка знаками объяснила глухонемой,
что над ней пошутили и
что никакого жениха нет и не будет. Досифея недоверчиво покачала головой и объяснила знаками,
что это ей сказала «сама»,
то есть Марья Степановна.
— Да, да…
То есть… Ах,
чего я мелю!.. Пожалуйте, батюшка, позвольте, только я доложу им. В гостиной чуточку обождите… Вот где радость-то!..
С старческой болтливостью в течение двух-трех минут Лука успел рассказать почти все: и
то,
что у барина тоже одна ножка шаркает, и
что у них с Костенькой контры, и
что его, Луку, кровно обидели — наняли «камардина Игреньку», который только спит.
Верочка начала выгружать весь запас собранных ею наблюдений, постоянно путаясь, повторяла одно и
то же несколько раз. Надежда Васильевна с безмолвным сожалением смотрела на эту горячую сцену и не знала,
что ей делать и куда деваться.
Как всегда в этих случаях бывает, крючки ломались, пуговицы отрывались, завязки лопались; кажется,
чего проще иголки с ниткой, а между
тем за ней нужно было бежать к Досифее, которая производила в кухне настоящее столпотворение и ничего не хотела знать, кроме своих кастрюль и горшков.
— Мне
что… мне все равно, — с гонором говорил Игорь, отступая в дверях. — Для вас же хлопочу… Вы и
то мне два раза каблуком в скулу угадали. Вот и знак-с…
Привалова поразило больше всего
то,
что в этом кабинете решительно ничего не изменилось за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера вышел из него. Все было так же скромно и просто, и стояла все
та же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все: и кабинет, и старик, и даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
Даже Хиония Алексеевна — и
та почувствовала некоторый священный трепет при мысли,
что имела счастье обедать с миллионером; она, правда, делала несколько попыток самостоятельно вступить в разговор с Приваловым, но, не встречая поддержки со стороны Марьи Степановны, красноречиво умолкала.
Когда Надежда Васильевна улыбалась, у нее на широком белом лбу всплывала над левой бровью такая же морщинка, как у Василья Назарыча. Привалов заметил эту улыбку, а также едва заметный жест левым плечом, — тоже отцовская привычка. Вообще было заметно сразу,
что Надежда Васильевна ближе стояла к отцу,
чем к матери. В ней до мельчайших подробностей отпечатлелись все
те характерные особенности бахаревского типа, который старый Лука подводил под одно слово: «прерода».
Дело кончилось
тем,
что Верочка, вся красная, как пион, наклонилась над самой тарелкой; кажется, еще одна капелька, и девушка раскатилась бы таким здоровым молодым смехом, какого стены бахаревского дома не слыхали со дня своего основания.
Верочку спасло только
то,
что в самый критический момент все поднялись из-за стола, и она могла незаметно убежать из столовой.
— Нет, не
то… Как ты узнал,
что долг Холостова переведен министерством на ваши заводы?
— Когда я получил телеграмму о смерти Холостова, сейчас же отправился в министерство навести справки. У меня там есть несколько знакомых чиновников, которые и рассказали все,
то есть,
что решение по делу Холостова было получено как раз в
то время, когда Холостов лежал на столе, и
что министерство перевело его долг на заводы.
Я еще понимаю,
что дело о Холостове затянули на десять лет и вытащили решение в
тот момент, когда Холостова уже нельзя было никуда сослать, кроме царствия небесного…
— Я писал тогда тебе об этом, чтобы хлопотать непременно и притянуть Масмана во
что бы
то ни стало.
Я надеялся,
что когда заводы будут под казенной опекой, — они если не поправятся,
то не будут приносить дефицита, а между
тем Масман в один год нахлопал на заводы новый миллионный долг.
Последнее поразило Привалова: оглянувшись на свое прошлое, он должен был сознаться,
что еще не начинал даже жить в
том смысле, как это понимала Марья Степановна.
— Папа, пожалей меня, — говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать и приторговывать… нет, папа, это поднимает такое нехорошее чувство в душе! Делается как-то обидно и вместе с
тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова: если бы я не должна была являться перед ним в качестве товара, которому только из вежливости не смотрят в зубы, я отнеслась бы к нему гораздо лучше,
чем теперь.
— А вот сейчас… В нашем доме является миллионер Привалов; я по необходимости знакомлюсь с ним и по мере этого знакомства открываю в нем самые удивительные таланты, качества и добродетели. Одним словом, я кончаю
тем,
что начинаю думать: «А ведь не дурно быть madame Приваловой!» Ведь тысячи девушек сделали бы на моем месте именно так…
— Нет, постой. Это еще только одна половина мысли. Представь себе,
что никакого миллионера Привалова никогда не существовало на свете, а существует миллионер Сидоров, который является к нам в дом и в котором я открываю существо, обремененное всеми человеческими достоинствами, а потом начинаю думать: «А ведь не дурно быть madame Сидоровой!» Отсюда можно вывести только такое заключение,
что дело совсем не в
том, кто явится к нам в дом, а в
том,
что я невеста и в качестве таковой должна кончить замужеством.
— Да, но ведь трудно обвинять людей в
том,
чего они не в состоянии понимать.
В результате оказалось, конечно,
то,
что заводское хозяйство начало хромать на обе ноги, и заводы, по всей вероятности, пошли бы с молотка Но счастливый случай спас их: в половине сороковых годов владельцу Шатровских заводов, Александру Привалову, удалось жениться на дочери знаменитого богача-золотопромышленника Павла Михайлыча Гуляева.
Шестилетний мальчик не понимал, конечно, значения этих странных слов и смотрел на деда с широко раскрытым ртом. Дело в
том,
что, несмотря на свои миллионы, Гуляев считал себя глубоко несчастным человеком: у него не было сыновей, была только одна дочь Варвара, выданная за Привалова.
Мы уже сказали,
что у Гуляева была всего одна дочь Варвара, которую он любил и не любил в одно и
то же время, потому
что это была дочь, тогда как упрямому старику нужен был сын.
В них продолжали жить черты гуляевского характера — выдержка, сила воли, энергия, неизменная преданность старой вере, — одним словом, все
то,
что давало им право на название крепких людей.
Несмотря на свою близость к старику Гуляеву, а также и на
то,
что в течение многих лет он вел все его громадные дела, Бахарев сам по себе ничего не имел, кроме знания приискового дела и несокрушимой энергии.
Бахарев два раза съездил в Петербург, чтобы отстоять интересы Сергея Привалова, и, наконец, добился своего: гуляевские капиталы,
то есть только остатки от них, потому
что Александр Привалов не различал своего от имущества жены и много растратил, — были выделены в часть Сергея Привалова.
Что касается двух других наследников,
то Стеша, когда Сашка пошел под суд, увезла их с собой в Москву, где и занялась сама их воспитанием.
Начать с
того,
что теперь дом резко разделялся на две половины: половину Марьи Степановны и половину Василья Назарыча.
Василий Назарыч, обращавшийся в пестрой семье золотопромышленников, насмотрелся на всяких людей и пришел к
тому убеждению,
что воспитывать детей в духе исключительности раскольничьих преданий немыслимо.
Дело в
том,
что Константин Бахарев был упрям не менее отца, а известно,
что двум медведям плохо жить в одной берлоге.
Надежда Васильевна понимала,
что отец инстинктивно старается найти в ней
то,
что потерял в старшем сыне,
то есть опору наступавшей бессильной старости; она делала все, чтобы подняться до уровня отцовского миросозерцания, и вполне достигла своей цели.
По натуре добрый и по-своему неглупый, Виктор Васильич был
тем,
что называется «рубаха-парень»,
то есть не мог не делать
того,
что делали другие, и шел туда, куда его толкали обстоятельства.
Вместе с
тем Верочка была очень суеверна и была убеждена,
что все сны и приметы непременно сбываются.
Когда на сцену выступил сам Сергей Привалов, естественно,
что общее внимание прежде всего обратилось к
тому неизвестному, откуда он появился.
Прежде всего, конечно, всем и каждому было ясно
то обстоятельство,
что здесь была замешана женщина…
Таким образом сделалось всем известно,
что Привалов провел в Петербурге очень бурную молодость в среде jeunesse doree самой высшей пробы; подробно описывали наружность его любовниц с стереотипными французскими кличками,
те подарки, которые они в разное время получали от Привалова в форме букетов из сторублевых ассигнаций, баснословной величины брильянтов, целых отелей, убранных с княжеской роскошью.
Первый факт можно объяснить или
тем,
что Привалов навсегда покончил свою веселую жизнь с Блянш и Сюзет и намеревается посвятить себя мудрой экономии, или
тем,
что он хотел показать себя для первого раза оригиналом, или же, наконец,
тем,
что он думал сделать себе маленькое incognito.
Это был очень смелый план, но Хиония Алексеевна не унывала, принимая во внимание
то,
что Привалов остановился в рублевом номере, а также некоторые другие материалы, собранные Матрешкой с разных концов.
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь не будет же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна, как я предана вам, и если хлопочу,
то не для своей пользы, а для Nadine. Это такая девушка, такая… Вы не знаете ей цены, Марья Степановна! Да… Притом, знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь
чем враг не шутит.