«Я, воспитанный в понятии Бога, христианином, наполнив всю свою жизнь теми духовными благами, которые дало мне христианство, преисполненный весь и живущий этими благами, я, как дети, не понимая их, разрушаю, то есть хочу разрушить то, чем я живу. А как только наступает важная минута жизни, как дети, когда им холодно и голодно, я иду к Нему, и еще менее, чем дети, которых мать бранит за их детские шалости, я чувствую, что мои детские попытки
с жиру беситься не зачитываются мне».
—
С жиру, собаки, бесятся! — говорил он. — Сидели б, бестии, покойно у себя, благо мы молчим да мирволим. Видишь, важность какая! поругались — да и тотчас начальство беспокоить. И что вы за фря такая? Словно вам в первый раз — да вас назвать нельзя, не выругавши, — таким ремеслом занимаетесь.
— Никакого случая нет, просто
с жиру беситесь! А впрочем, я, брат, в эти дела не вмешиваюсь; ничего я не знаю, ступай, проси барыню, коли что…
Сухаревские старьевщики-барахольщики типа Ужо, коллекционеры, бесящиеся
с жиру или собирающие коллекции, чтобы похвастаться перед знакомыми, или скупающие драгоценности для перевода капиталов из одного кармана в другой, или просто желающие помаклачить искатели «на грош пятаков», вели себя возмутительно.
Неточные совпадения
Несмотря на испытываемое им чувство гордости и как бы возврата молодости, когда любимая дочь шла
с ним под руку, ему теперь как будто неловко и совестно было за свою сильную походку, за свои крупные, облитые
жиром члены. Он испытывал почти чувство человека неодетого в обществе.
Но господа средней руки, что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу
с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха
с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой
с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из
жира».
Зосимов был высокий и жирный человек,
с одутловатым и бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом,
с белобрысыми прямыми волосами, в очках и
с большим золотым перстнем на припухшем от
жиру пальце.
Через несколько дней он был дома, ужинал
с матерью и Варавкой, который, наполнив своим
жиром и мясом глубокое кресло, говорил, чавкая и задыхаясь:
Поминальный обед был устроен в зале купеческого клуба. Драпировки красноватого цвета и обильный
жир позолоты стен и потолка придавали залу сходство
с мясной лавкой; это подсказал Самгину архитектор Дианин; сидя рядом
с ростовщицей Трусовой и аккуратно завертывая в блин розовый кусок семги, он сокрушенно говорил: