Неточные совпадения
В руках Заплатиной Матрешка
была золотой
человек, потому что обладала счастливой способностью действовать без рассуждений.
— Бабы — так бабы и
есть, — резонировал Заплатин, глубокомысленно рассматривая расшитую цветным шелком полу своего халата. — У них свое на уме! «Жених» — так и
было… Приехал
человек из Петербурга, — да он и смотреть-то на ваших невест не хочет! Этакого осетра женить… Тьфу!..
Заплатин
был рассудительный
человек и сразу сообразил, что дело не в репутации, а в том, что сто восемьдесят рублей его жалованья сами по себе ничего не обещают в будущем, а плюс три тысячи представляют нечто очень существенное.
Idee fixe [Навязчивая идея (фр.)] Хионии Алексеевны
была создать из своей гостиной великосветский салон, где бы молодежь училась хорошему тону и довершала свое образование на живых образцах,
люди с весом могли себя показать, женщины — блеснуть своей красотой и нарядами, заезжие артисты и артистки — найти покровительство, местные таланты — хороший совет и поощрение и все молодые девушки — женихов, а все молодые
люди — невест.
Французские фразы постоянно висели в воздухе, ими встречали и провожали гостей, ими высказывали то, что
было совестно выговорить по-русски, ими пускали пыль в глаза
людям непосвященным, ими щеголяли и задавали тон.
Разве
человек образованный
будет беспокоить других?
Эта немая сцена
была прервана появлением Досифеи, которая внесла в комнату небольшой томпаковый самовар, кипевший с запальчивостью глубоко оскорбленного
человека.
Полинявшие дорогие ковры на полу, резная старинная мебель красного дерева, бронзовые люстры и канделябры, малахитовые вазы и мраморные столики по углам, старинные столовые часы из матового серебра, плохие картины в дорогих рамах, цветы на окнах и лампадки перед образами старинного письма — все это уносило его во времена детства, когда он
был своим
человеком в этих уютных низеньких комнатах.
— Добрые
люди мрут и нам дорожку трут, — прибавил от себя Бахарев. — Давно ли, ровно, Сергей Александрыч, ты гимназистом-то
был, а теперь…
— Это, мама, только так кажется, — заметила Надежда Васильевна. — И прежде
было много дурных
людей, и нынче
есть хорошие
люди…
Я это еще понимаю, потому что Холостов
был в свое время сильным
человеком и старые благоприятели поддерживали; но перевести частный долг, притом сделанный мошеннически, на наследников… нет, я этого никогда не пойму.
С появлением девушек в комнату ворвались разные детские воспоминания, которые для постороннего
человека не имели никакого значения и могли показаться смешными, а для действующих лиц
были теперь особенно дороги.
—
Будет вам, стрекозы, — строго остановила Марья Степановна, когда всеми овладело самое оживленное настроение, последнее
было неприлично, потому что Привалов
был все-таки посторонний
человек и мог осудить. — Мы вот все болтаем тут разные пустяки, а ты нам ничего не расскажешь о себе, Сергей Александрыч.
— Все-таки, папа, самые хорошие из них
были ужасными
людьми. Везде самодурство, произвол, насилие… Эта бедная Варвара Гуляева, мать Сергея Александрыча, — сколько, я думаю, она вынесла…
Шестилетний мальчик не понимал, конечно, значения этих странных слов и смотрел на деда с широко раскрытым ртом. Дело в том, что, несмотря на свои миллионы, Гуляев считал себя глубоко несчастным
человеком: у него не
было сыновей,
была только одна дочь Варвара, выданная за Привалова.
Фамилии Колпаковых, Полуяновых, Бахаревых — все это
были птенцы гуляевского гнезда, получившие там вместе с кровом и родительской лаской тот особенный закал, которым они резко отличались между всеми другими
людьми.
Бахарев действительно
был правой рукой Гуляева и с десяти лет находился при нем безотлучно. Они исколесили всю Сибирь, и мало-помалу Бахарев сделался поверенным Гуляева и затем необходимым для него
человеком.
Это
был атлетически сложенный
человек, выпивавший зараз дюжину шампанского и ходивший, для потехи своего патрона, на медведя один на один.
Этот Сашка
был настоящий зверь, родившийся по ошибке
человеком.
Это
был широкоплечий, сгорбившийся
человек, с опухшим желтым лицом и блуждающим утомленным взглядом бесстрастных серых глаз.
У нее для всех обиженных судьбой и
людьми всегда
было в запасе ласковое, теплое слово, она умела и утешить, и погоревать вместе, а при случае и поплакать; но Верочка умела и не любить, — ее трудно
было вывести из себя, но раз это произошло, она не забывала обиды и не умела прощать.
Таким образом сложилась почти чудовищная легенда, где
быль вязалась с небылицами, ложь с действительностью, вымысел и фантазия с именами живых
людей.
Нашлись, конечно, сейчас же такие
люди, которые или что-нибудь видели своими глазами, или что-нибудь слышали собственными ушами; другим стоило только порыться в своей памяти и припомнить, что
было сказано кем-то и когда-то; большинство ссылалось без зазрения совести на самых достоверных
людей, отличных знакомых и близких родных, которые никогда не согласятся лгать и придумывать от себя, а имеют прекрасное обыкновение говорить только одну правду.
— Вы, мама, добьетесь того, что я совсем не
буду выходить из своей комнаты, когда у нас бывает Привалов. Мне просто совестно… Если
человек хорошо относится ко мне, так вы хотите непременно его женить. Мы просто желаем
быть хорошими знакомыми — и только.
Это
была длинная комната совсем без окон;
человек, незнакомый с расположением моленной, мог десять раз обойти весь дом и не найти ее.
— Ах, благодарю вас, благодарю, — прошептал старик и быстро поцеловал у нее руку. — Ваш муж очень умный
человек… Да, я
буду ждать…
Легонько пошатываясь и улыбаясь рассеянной улыбкой захмелевшего
человека, Бахарев вышел из комнаты. До ушей Привалова донеслись только последние слова его разговора с самим собой: «А Привалова я полюбил… Ей-богу, полюбил! У него в лице
есть такое… Ах, черт побери!..» Привалов и Веревкин остались одни. Привалов задумчиво курил сигару, Веревкин отпивал из стакана портер большими аппетитными глотками.
— А мы тятеньку вашего, покойничка, знавали даже очень хорошо, — говорил Лепешкин, обращаясь к Привалову. — Первеющий
человек по нашим местам
был… Да-с. Ноньче таких и
людей, почитай, нет… Малодушный народ пошел ноньче. А мы и о вас наслышаны
были, Сергей Александрыч. Хоть и в лесу живем, а когда в городе дрова рубят — и к нам щепки летят.
— Да, да… Лоскутов и теперь постоянно бывает у Ляховских. Говорят, что замечательный
человек: говорит на пяти языках, объездил всю Россию,
был в Америке…
— Вот и отлично:
было бы желание, а обстоятельства мы повернем по-своему. Не так ли? Жить в столице в наше время просто грешно. Провинция нуждается в
людях, особенно в
людях с серьезным образованием.
— Мне не нравится в славянофильстве учение о национальной исключительности, — заметил Привалов. — Русский
человек, как мне кажется, по своей славянской природе, чужд такого духа, а наоборот, он всегда страдал излишней наклонностью к сближению с другими народами и к слепому подражанию чужим обычаям… Да это и понятно, если взять нашу историю, которая
есть длинный путь ассимиляции десятков других народностей. Навязывать народу то, чего у него нет, — и бесцельно и несправедливо.
У него
есть странности, но это не мешает
быть ему очень умным
человеком.
— Да, отчасти… То
есть знал не лично, а через других. Очень порядочный молодой
человек. Жаль, что вы не поладили с ним…
Половодов охотно отвечал на все вопросы милого дядюшки, но этот родственный обыск снова немного покоробил его, и он опять подозрительно посмотрел на дядюшку; но прежнего смешного дядюшки для Половодова уже не существовало, а
был другой, совершенно новый
человек, который возбуждал в Половодове чувство удивления и уважения.
Чтобы успокоить себя, Половодову нужно
было движение, общество веселых
людей, а теперь приходилось ждать до вечера.
— Да я его не хаю, голубчик, может, он и хороший
человек для тебя, я так говорю. Вот все с Виктором Васильичем нашим хороводится… Ох-хо-хо!..
Был, поди, у Веревкиных-то?
Василий Назарыч половину года проводил на приисках, а другую половину почти все вечера у него
были заняты кабинетной работой или визитами разных нужных
людей.
— И
есть и нет, глядя по
человеку.
Для своих лет доктор сохранился очень хорошо, и только лицо
было совершенно матовое, как у всех очень нервных
людей; маленькие черные глаза смотрели из-под густых бровей пытливо и задумчиво.
По наружному виду едва ли можно
было определить сразу, сколько лет
было Ляховскому, — он принадлежал к разряду тех одеревеневших и высохших, как старая зубочистка,
людей, о которых вернее сказать, что они совсем не имеют определенного возраста, всесокрушающее колесо времени катится, точно минуя их.
Это
были жилые комнаты в полном смысле этого слова, в них все говорило о жизни и живых
людях.
Даже самый беспорядок в этих комнатах после министерской передней, убожества хозяйского кабинета и разлагающегося великолепия мертвых залов, — даже беспорядок казался приятным, потому что красноречиво свидетельствовал о присутствии живых
людей: позабытая на столе книга, начатая женская работа, соломенная шляпка с широкими полями и простеньким полевым цветочком, приколотым к тулье, — самый воздух, кажется,
был полон жизни и говорил о чьем-то невидимом присутствии, о какой-то женской руке, которая производила этот беспорядок и расставила по окнам пахучие летние цветы.
Этот молодой
человек был не кто другой, как единственный сын Ляховского — Давид; он слишком рано познакомился с обществом Виктора Васильича, Ивана Яковлича и Лепешкина, и отец давно махнул на него рукой.
Тятенька, обнаковенно, прибежал с ливольвером и сейчас Виктора Васильича за ногу и, с позволения сказать, как кошку, в номер к себе утащил: «Кто таков
человек есть?» А Виктор Васильич, не
будь плох, отвечает: «Моисей».
— Я не
буду говорить о себе, а скажу только о вас. Игнатий Львович зарывается с каждым днем все больше и больше. Я не скажу, чтобы его курсы пошатнулись от того дела, которое начинает Привалов; но представьте себе: в одно прекрасное утро Игнатий Львович серьезно заболел, и вы… Он сам не может знать хорошенько собственные дела, и в случае серьезного замешательства все состояние может уплыть, как вода через прорванную плотину. Обыкновенная участь таких
людей…
Вернее всего
было, что созидающими элементами здесь являлось много различных сил и счастливых случаев, а узлом всего являлась удивительная способность Ляховского сразу определять
людей и пользоваться ими, как игрок пользуется шахматами в своих ходах.
О странностях Ляховского, о его страшной скупости ходили тысячи всевозможных рассказов, и нужно сознаться, что большею частью они
были справедливы. Только, как часто бывает в таких случаях,
люди из-за этой скупости и странностей не желают видеть того, что их создало. Наживать для того, чтобы еще наживать, — сделалось той скорлупой, которая с каждым годом все толще и толще нарастала на нем и медленно хоронила под своей оболочкой живого
человека.
Ляховский в увлечении своими делами поздно обратил внимание на воспитание сына и получил смертельный удар: Давид на глазах отца
был погибшим
человеком, кутилой и мотом, которому он поклялся не оставить в наследство ни одной копейки из своих богатств.
Давид
был тем же матушкиным сынком, как и Виктор Васильич; эти молодые
люди весело шли по одной дорожке, и у обоих одинаково
было парализовано самое дорогое качество в каждом
человеке — воля, характер.
Одним словом, Альфонс Богданыч играл в доме ту же роль, как стальная пружина в часах, за что в глазах Ляховского он
был только очень услужливым и очень терпеливым
человеком.
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду
был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет
был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Но за неимением военного поприща, на котором бы, может
быть, он
был честным
человеком, он пакостил и гадил.