Вечером в кабинете Бахарева шли горячие споры и рассуждения на всевозможные темы. Горничной пришлось заменить
очень много выпитых бутылок вина новыми. Лица у всех раскраснелись, глаза блестели. Все выходило так тепло и сердечно, как в дни зеленой юности. Каждый высказывал свою мысль без всяких наружных прикрытий, а так, как она выливалась из головы.
Неточные совпадения
— Это та самая дама, которую вы видели у нас за обедом, — объясняла Марья Степановна. — Она
очень образованная и живет своим трудом… Болтает иногда
много, но все-таки
очень умная дама.
— Привалов… Гм… Привалов
очень сложная натура, хотя он кажется простачком. В нем постоянно происходит внутренняя борьба… Ведь вместе с правами на наследство он получил
много недостатков и слабостей от своих предков. Вот для вас эти слабости-то и имеют особенную важность.
Иногда девушка выражалась слишком резко о самых близких людях, и Привалов не мог не чувствовать, что она находится под чьим-то исключительным,
очень сильным влиянием и
многого не досказывает.
— А я так думаю, Хиония Алексеевна, что этот ваш Привалов выеденного яйца не стоит… Поживет здесь, получит наследство и преспокойнейшим образом уедет, как приехал сюда.
Очень уж
много говорят о нем — надоело слушать…
Зося сделалась необыкновенно внимательна в последнее время к Надежде Васильевне и часто заезжала навестить ее, поболтать или увезти вместе с собой кататься. Такое внимание к подруге было тоже новостью, и доктор не мог не заметить, что во
многом Зося старается копировать Надежду Васильевну, особенно в обстановке своей комнаты, которую теперь загромоздила книгами, гравюрами серьезного содержания и совершенно новой мебелью,
очень скромной и тоже «серьезной».
Привалов перезнакомился кое с кем из клубных игроков и, как это бывает со всеми начинающими, нашел, что, право, это были
очень хорошие люди и с ними было иногда даже весело; да и самая игра, конечно, по маленькой, просто для препровождения времени, имела
много интересного, а главное, время за сибирским вистом с винтом летело незаметно; не успел оглянуться, а уж на дворе шесть часов утра.
— Вы простите меня за то, что я слишком
много говорю о самом себе, — говорил Привалов останавливаясь. — Никому и ничего я не говорил до сих пор и не скажу больше… Мне случалось встречать
много очень маленьких людей, которые вечно ко всем пристают со своим «я», — это
очень скучная и глупая история. Но вы выслушайте меня до конца; мне слишком тяжело, больше чем тяжело.
Я думал уж о форме плана // И как героя назову; // Покамест моего романа // Я кончил первую главу; // Пересмотрел всё это строго; // Противоречий
очень много, // Но их исправить не хочу; // Цензуре долг свой заплачу // И журналистам на съеденье // Плоды трудов моих отдам; // Иди же к невским берегам, // Новорожденное творенье, // И заслужи мне славы дань: // Кривые толки, шум и брань!
— Здесь он еще что-то хотел выразить, но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул только рукою в воздухе и продолжал: — Тогда, конечно, деревня и уединение имели бы
очень много приятностей.
Наполеон его ужасно увлек, то есть собственно увлекло его то, что
очень многие гениальные люди на единичное зло не смотрели, а шагали через, не задумываясь.
Неточные совпадения
Но дружбы нет и той меж нами. // Все предрассудки истребя, // Мы почитаем всех нулями, // А единицами — себя. // Мы все глядим в Наполеоны; // Двуногих тварей миллионы // Для нас орудие одно, // Нам чувство дико и смешно. // Сноснее
многих был Евгений; // Хоть он людей, конечно, знал // И вообще их презирал, — // Но (правил нет без исключений) // Иных он
очень отличал // И вчуже чувство уважал.
Приятной даме
очень хотелось выведать дальнейшие подробности насчет похищения, то есть в котором часу и прочее, но
многого захотела.
Гораздо легче изображать характеры большого размера: там просто бросай краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза, нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый, как огонь, плащ — и портрет готов; но вот эти все господа, которых
много на свете, которые с вида
очень похожи между собою, а между тем как приглядишься, увидишь
много самых неуловимых особенностей, — эти господа страшно трудны для портретов.
— Ваше сиятельство, ей-богу, этак нельзя называть, тем более что из <них> есть
многие весьма достойные. Затруднительны положенья человека, ваше сиятельство,
очень,
очень затруднительны. Бывает так, что, кажется, кругом виноват человек: а как войдешь — даже и не он.
Чтоб это сколько-нибудь изъяснить, следовало бы сказать
многое о самих дамах, об их обществе, описать, как говорится, живыми красками их душевные качества; но для автора это
очень трудно.