Неточные совпадения
— Что же в этом дурного, mon ange? У всякой Маргариты должен быть свой Фауст. Это уж закон природы… Только я никого
не подыскивала, а жених сам явился. Как с неба
упал…
— Какой там Привалов…
Не хочу знать никакого Привалова! Я сам Привалов… к черту!.. — кричал Бахарев, стараясь
попасть снятым сапогом в Игоря. — Ты, видно, вчера пьян был… без задних ног, раккалия!.. Привалова жена в окно выбросила… Привалов давно умер, а он: «Привалов приехал…» Болван!
Без Сашки Привалов
не мог жить и даже укладывал его
спать в свою собственную спальню.
Этим, конечно, Хиония Алексеевна ничего
не хотела сказать дурного о Привалове, который стоит выше всех этих сплетен и разных толков, но ведь в провинции ему покажется страшно скучно, и он может увлечься, а если
попадет в такое общество…
— Ведь вы себе представить
не можете, Марья Степановна, какие гордецы все эти Ляховские и Половодовы!.. Уж поверьте мне, что они теперь мечтают… да, именно мечтают, что вот приехал Привалов да прямо к ним в руки и
попал…
— Виктор отличный парень, только уж как
попало ему в голову — и понес всякую чепуху, — говорил Веревкин, делая вид, что
не замечает смущения Привалова.
— Оставьте его, пусть
спит, — говорил Привалов. — Он мне
не мешает.
— Ну, папахен, ты как раз
попал не в линию; у меня на текущем счету всего один трехрублевый билет… Возьми, пригодится на извозчика.
Ах да, непосредственность!» Александр Павлыч в эту ночь
не показался ей противнее обыкновенного, и она
спала самым завидным образом, как человек, у которого совесть совершенно спокойна.
— Мудрено что-то, — вздыхала Марья Степановна. —
Не пойму я этого Сережу… Нету в нем чего-то, характеру недостает: собирается-собирается куда-нибудь, а глядишь —
попал в другое место. Теперь вот тоже относительно Нади: как будто она ему нравится и как будто он ее даже боится… Легкое ли место — такому мужчине какой-нибудь девчонки бояться! И она тоже мудрит над ним… Я уж вижу ее насквозь: вся в родимого батюшку пошла, слова спросту
не молвит.
— «Из каких местов?» — «С неба
упал…» А мы там сидим и голосу
не подаем, потому либо в свидетели потянут, либо тятенька этот пристрелит.
Никто, кажется,
не подумал даже, что могло бы быть, если бы Альфонс Богданыч в одно прекрасное утро взял да и забастовал, то есть
не встал утром с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый дом и обругать в несколько приемов на двух диалектах всю прислугу;
не пошел бы затем в кабинет к Ляховскому, чтобы получить свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства,
не стал бы сидеть ночи за своей конторкой во главе двадцати служащих, которые,
не разгибая спины, работали под его железным началом, если бы, наконец, Альфонс Богданыч
не обладал счастливой способностью являться по первому зову, быть разом в нескольких местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что
попало к нему под руку.
После этой сцены Привалов заходил в кабинет к Василию Назарычу, где опять все время разговор шел об опеке. Но, несмотря на взаимные усилия обоих разговаривавших, они
не могли
попасть в прежний хороший и доверчивый тон, как это было до размолвки. Когда Привалов рассказал все, что сам узнал из бумаг, взятых у Ляховского, старик недоверчиво покачал головой и задумчиво проговорил...
— Ну, ну, запричитал, старый хрен…
Не с неба
упал на тебя!.. Завтра двадцатый день пойдет, как с Саяна…
Его железная натура, кажется,
не знала, что такое усталость, и жить по целым месяцам в глубине тайги, по неделям
спать под прикрытием полотняной палатки на снегу в горах, делать тысячеверстные экскурсии верхом — во всех этих подвигах Данила Шелехов
не знал соперников.
Самой замечательной способностью Шелехова было то, что, стоило ему только раз вырваться с прииска и
попасть куда-нибудь в город, — он разом спускал все, что копил в течение нескольких лет. С ним
не было в этих случаях никакого сладу, и Бахарев терпеливо ждал того момента, когда у загулявшего Данилы Семеныча вылетит из кармана последний грош.
— Все эти недоразумения, конечно, должны пройти сами собой, — после короткой паузы сказала она. — Но пока остается только ждать… Отец такой странный… малодушествует,
падает духом… Я никогда
не видала его таким. Может быть, это в связи с его болезнью, может быть, от старости. Ведь ему
не привыкать к подобным превращениям, кажется…
— Я слышала, что Привалов нынче почти совсем
не бывает у Бахаревых, — проговорила Антонида Ивановна, тоже стараясь
попасть в тон равнодушия. — Вероятно, дела по опеке отнимают у него все свободное время. Мой Александр целые ночи просиживает за какими-то бумагами.
Ни березовой рощи, ни камня, ни пня давно уже
не было и в помине, а где стояло урочище Сухой
Пал — каждая сторона доказывала в свою пользу.
— А я к вам… Что-то
не хочется
спать, а Константин Васильич ушел на завод. Можно у вас посидеть?
— Хорошо, пусть будет по-вашему, доктор… Я
не буду делать особенных приглашений вашему философу, но готова держать пари, что он будет на нашем бале… Слышите — непременно! Идет пари? Я вам вышью феску, а вы мне… позвольте, вы мне подарите ту статуэтку из терракоты, помните, — ребенка, который снимает с ноги чулок и
падает. Согласны?
Курсы Василия Назарыча в среде узловской денежной братии начали быстро
падать, и его векселя, в первый раз в жизни, Узловско-Моховский банк отказался учитывать Василий Назарыч этим
не особенно огорчился, но он хорошо видел, откуда был брошен в него камень; этот отказ был произведением Половодова, который по своей натуре способен был наносить удары только из-за угла.
Пока Половодов шел до спальни, Антонида Ивановна успела уничтожить все следы присутствия постороннего человека в комнате и сделала вид, что
спит. Привалов очутился в самом скверном положении, какое только можно себе представить. Он
попал на какое-то кресло и сидел на нем, затаив дыхание; кровь прилила в голову, и колени дрожали от волнения. Он слышал, как Половодов нетвердой походкой вошел в спальню, поставил свечу на ночной столик и,
не желая тревожить спавшей жены, осторожно начал раздеваться.
Обед был подан в номере, который заменял приемную и столовую. К обеду явились пани Марина и Давид. Привалов смутился за свой деревенский костюм и пожалел, что согласился остаться обедать. Ляховская отнеслась к гостю с той бессодержательной светской любезностью, которая ничего
не говорит. Чтобы
попасть в тон этой дамы, Привалову пришлось собрать весь запас своих знаний большого света. Эти трогательные усилия по возможности разделял доктор, и они вдвоем едва тащили на себе тяжесть светского ига.
— Я радуюсь только одному, — со слезами на глазах говорил Привалову доктор, когда узнал о его свадьбе, — именно, что выбор Зоси
пал на вас… Лучшего для нее я ничего
не желаю; под вашим влиянием совсем сгладятся ее недостатки. Я в этом глубоко убежден, Сергей Александрыч…
В груди у Половодова точно что жгло, язык пересох, снег
попадал ему за раскрытый воротник шубы, но он ничего
не чувствовал, кроме глухого отчаяния, которое придавило его как камень. Вот на каланче пробило двенадцать часов… Нужно было куда-нибудь идти; но куда?.. К своему очагу, в «Магнит»? Пошатываясь, Половодов, как пьяный, побрел вниз по Нагорной улице. Огни в домах везде были потушены; глухая осенняя ночь точно проглотила весь город. Только в одном месте светил огонек… Половодов узнал дом Заплатиной.
Гости
не выходили из дому, и каждый день придумывалось какое-нибудь новое развлечение, так что в конце концов Привалов почувствовал себя в своем собственном доме тоже гостем, даже немного меньше — посторонним человеком, который
попал в эту веселую компанию совершенно случайно.
— Если вы
не исправитесь, я
не отвечаю ни за что! — говорил Ляховский своему зятю. — Вы
не цените сокровище, какое
попало в ваши руки… Да!.. Я
не хочу сказать этим, что вы дурной человек, но ради бога никогда
не забывайте, что ваша жена, как всякое редкое растение,
не перенесет никакого насилия над собой.
— Ддаа… А папахен твой надувает меня… Я, брат, все знаю! Он хочет у меня Катьку Колпакову отбить… Нет, шалишь,
не на того
напал. Я ей покажу…
Сказывали — слух
пал, — дитё у ней, старуха-то и всполошилась: хошь и прокляла сгоряча, а свою кровь как, поди,
не жаль…
— Папахен-то ведь и
спать даже
не ложился, — сообщал Привалову Nicolas Веревкин. — Пока мы
спали, он работал… За восемьдесят тысяч перевалило… Да… Я советовал забастовать, так
не хочет: хочет добить до ста.
— Да, да… Что мы живем здесь, в этой трущобе, — говорила Хиония Алексеевна, покачивая головой. — Так и умрешь, ничего
не видавши. Ах, Париж, Париж… Вот куда я желала бы
попасть!.. И Александр Павлыч то же самое говорит, что
не умрет спокойно, если
не побывает в Париже.
— Я
не выставляю подсудимого каким-то идеальным человеком, — говорил Веревкин. — Нет, это самый обыкновенный смертный,
не чуждый общих слабостей… Но он
попал в скверную историю, которая походила на игру кошки с мышкой. Будь на месте Колпаковой другая женщина, тогда Бахарев
не сидел бы на скамье подсудимых! Вот главная мысль, которая должна лечь в основание вердикта присяжных. Закон карает злую волю и бесповоротную испорченность, а здесь мы имеем дело с несчастным случаем, от которого никто
не застрахован.
Этот специально бабий мир был переполнен такими специально бабьими интересами и
напастями, которым
не было числа и меры.
Раз Надежда Васильевна
попала на деревенскую свадьбу и с этого деревенского «веселья» даже заболела: недаром сложились эти похоронные свадебные песни — в них выливалась вся бабья мука мученическая, которой
не было конца-краю.
Веревкин по тону голоса слышал, что
не нужно спрашивать старика, куда и зачем он едет. У Василия Назарыча было что-то на уме, ну, пусть его: ехать так ехать. Отчего
не проехаться: дорога как карта, экипаж у Василия Назарыча отличный, можно всю дорогу
спать.
Старик покосился в угол, где стояла маленькая детская кроватка; его точно что кольнуло, и Надежда Васильевна заметила, как он отвернулся, стараясь смотреть в другую сторону. Маленькая Маня
спала детским крепким сном,
не подозревая, какую душевную муку подняло в душе старика ее невинное присутствие в этой комнате.
Неточные совпадения
Сажают прямо против Тани, // И, утренней луны бледней // И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей //
Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей //
Не слышит, слезы из очей // Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок
упасть; // Но воля и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком // И усидела за столом.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть
не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак,
попав на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
На грудь кладет тихонько руку // И
падает. Туманный взор // Изображает смерть,
не муку. // Так медленно по скату гор, // На солнце искрами блистая, //
Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Еще амуры, черти, змеи // На сцене скачут и шумят; // Еще усталые лакеи // На шубах у подъезда
спят; // Еще
не перестали топать, // Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать; // Еще снаружи и внутри // Везде блистают фонари; // Еще, прозябнув, бьются кони, // Наскуча упряжью своей, // И кучера, вокруг огней, // Бранят господ и бьют в ладони: // А уж Онегин вышел вон; // Домой одеться едет он.
Упала в снег; медведь проворно // Ее хватает и несет; // Она бесчувственно-покорна, //
Не шевельнется,
не дохнет; // Он мчит ее лесной дорогой; // Вдруг меж дерев шалаш убогой; // Кругом всё глушь; отвсюду он // Пустынным снегом занесен, // И ярко светится окошко, // И в шалаше и крик, и шум; // Медведь промолвил: «Здесь мой кум: // Погрейся у него немножко!» // И в сени прямо он идет, // И на порог ее кладет.